Особенно легко и быстро стираются внешние и внутренние признаки «заимствования» с калькированных выражений (Lehnübersetzungen), если их «внутренняя форма» оправдывается семантическим строем и самого русского языка. Выражение медовый месяц (в значении «первый месяц брачной жизни») проникает в русский литературный язык из французского или английского языков в начале XIX в.¹⁷⁷. Оно является переводом английского honey moon или франц. la lune de miel (ср. нем. Hönigmonat). Пушкин в «Выстреле» употребляет соответствующее английское выражение в речи графа, оставляя его без перевода: «Пять лет тому назад я женился. – Первый месяц, the honey moon провел я здесь, в этой деревне».

Известно, что влияние английского языка на бытовую речь разных слоев русского образованного общества (за пределами профессиональных, специальных диалектов) становится особенно заметным лишь с десятых – двадцатых годов XIX в. Английские выражения в это время употребляются по большей части как иноязычные цитаты. Ср. у Пушкина в «Евгении Онегине»:

Как dandy лондонский одет...

(1 гл., 4 строфа).

Никто бы в ней найти не мог

Того, что модой самовластной

В высоком лондонском кругу

Зовется vulgar...

(8 гл., 15 строфа).

Быть может, именно эта волна английского влияния оживила в стиле высших слоев русского дворянства выражение медовый месяц (the honey moon), уже ранее известное из французских источников (la lune de miel). Во всяком случае, в русском литературном языке 20–30-х годов XIX в. это выражение еще носит отпечаток модного «европеизма».

Но Марлинский, сознательно стремившийся к пополнению запаса русских «крылатых слов» иноязычными, интернациональными фразеологическими оборотами, меткими афоризмами, поговорками, пользуется выражением медовый месяц без указаний его западноевропейского источника. Так, у Марлинского в повести «Фрегат Надежда»: «Она еще в медовых месяцах супружества».

У Гоголя выражение медовый месяц уже употребляется как общелитературное, ставшее ходячим: «Находясь, так сказать, в медовом месяце, сидят они в роде двух ангелочков за чаем» («Мертвые души», 2, 2). У кн. П. А. Вяземского в «Автобиографическом введении» к «Собранию сочинений»: «Сначала медовые месяцы сожития моего с Полевым шли благополучно, работа кипела» (Вяземский, 1878, 1, с. 48). Ср. у Л. Толстого в «Крейцеровой сонате»: « – Так все женятся, так и я женился, и начался хваленый медовый месяц. Ведь название-то одно какое подлое! – со злобой прошипел он». У Мамина-Сибиряка в романе «Приваловские миллионы»: «Медовый месяц для молодой четы Приваловых миновал, оставив на горизонте ряд тех грозовых облачков, без которых едва ли складывается хоть одно семейное счастье» (ч. 5, п. 4).

В 50–60-х годах XIX в. выражение медовый месяц как отдельная фразовая единица речи приобрело новое переносное значение: «первый блаженный период расцвета чего-нибудь, начальный период общественного увлечения чем-нибудь». Ср. выражение Герцена: медовый месяц русского прогресса. В рассказе Н. Златовратского «Старый грешник»: «Ими только что был пережит медовый месяц русского либерализма»¹⁷⁸. Ср. также у Б. Маркевича в «Забытом вопросе»: «Кто-то сказал очень верно, что каждое чувство имеет свой медовый месяц».

В этом расширенном переносном значении выражение медовый месяц становится неразрывным фразеологическим единством. Это живое семантическое движение фразы медовый месяц в русском литературном языке XIX в. свидетельствует о том, что она вполне ассимилировалась с чисто русской литературной фразеологией и утратила уже к 30–40-м годам XIX в. все признаки своего заграничного происхождения. Внутренняя форма данного выражения вполне согласовалась с живым переносным употреблением слова медовый (ср. медовые уста, медовая речь и т. п.; ср. также каламбурно-иронический образ: «Сахар Медович Патокин»).

Заметка ранее не публиковалась. В архиве сохранилась машинопись с авторской правкой.

Печатается по машинописи с внесением некоторых необходимых поправок. – М. Л.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Таким образом, в этих языках у семантемы мерк – мерц-, наряду с основным значением – «темнеть, тускнеть, смеркаться» – есть второе значение – «мигать, моргать», откуда производные: «рябить в глазах, делать быстрое движение (глазами и т. п.), дремать»¹⁷⁹.

Но в русском языке основное значение слова мерцать – «темнеть, тускнеть» так или иначе дожило до конца XVIII века¹⁸⁰. Правда, в «Словаре Академии Российской» 1789–1794 (ч. 4, с. 302–303) самого слова мерцать не приведено. Но указан славянский глагол омерцати – «тускнеть, темнеть, несколько меркнуть» и отмечены торжественно-книжные эпитеты: «немерцающий и немерцаемый... – «всегда блестящий, непомрачаемый». Немерцающий свет. Немерцаемая слава». Ср. у Державина в «Изображении Фелицы»:

Тобою царства возрастают,

Твое орудие цари;

Тобой они и померцают¹⁸¹

Как блеск вечерния зари!

В «Словаре Академии Российской» 1806–1822 (ч. 3, с. 752) уже прямо указаны: «Мерцание... Помрачение, потемнение. Мерцать... Сл(авенское). Темнеть, меркнуть». Почти та же семантическая характеристика слова мерцать неизменно повторяется в церковнославянских словарях. Например, в «Церковно-славянском словаре» Дьяченко: «Мерцати – меркнуть, терять свет, блеск» (с. 303).

Для исторической судьбы слова мерцать очень показательно, что в языке Карамзина сам этот глагол и производные от него слова употребляются в старом, классическом значении. Например, в статье «Что нужно автору»: «Дарования его сияли светом немерцающим» (Карамзин, 1820, 7, с. 14). В статье «Нечто о науках, искусствах и просвещении»: «Вступили в те, давно истлевшие леса, в которых человечество, по словам твоим, о Руссо, блаженствовало в физическом и душевном мерцании» (там же, с. 22). В послании «Мелодор к Филалету»: «Царства разрушались, народы исчезали; из праха их, подобно как из праха фениксова, рождались новые племена, рождались в сумраке, в мерцании» (там же, с. 98); «падем в могилу и закроемся тихою землею...

Там, там за синим океаном,

Вдали, в мерцании багряном,

там венец бессмертия и радости ожидает земных тружеников» (там же, с.  116).

В статье «Деревня»: «Нахожу Томсона – иду с ним в рощу, и читаю – кладу книгу подле малинового кусточка, смотрю на высокие дерева, на густую зелень ветвей, которая, при мерцающем (т. е. тускнеющем. – В. В.) свете солнца, из тени в тень переливается» (там же, с. 120–121). «По светлому небу катится вечернее солнце в тихом великолепии и в кротком величестве. Уже достигает оно до врат Запада – мерцает за тонким, златоволнистым облаком – растопляет его лучами своими – является снова во всей полноте, бросает на землю блеск и сияние – и скрывается» (там же, с. 123–124).

Эти два последних примера показывают, что в слове мерцать к значению «темнеть, тускнеть» – в применении к светилам – мог фразеологически примешиваться смысловой оттенок колеблющегося, переливчатого, неровного сияния.

У Батюшкова в стихотворении «Мечта»:

Когда на западе зари мерцает луч

И хладная луна выходит из-за туч.

В «пиеске» тринадцатилетнего Алекс. И. Тургенева, написанной им 14 ноября 1797 г.: «Сижу один в своей комнате; глаза мои смыкаются, вижу из окошка бледномерцающий свет фонарей. Все вокруг меня спит» (А. Тургенев. Письма, с. 7). В «Похвальном слове князю Пожарскому и Кузьме Минину (1807): «Слова... подобно северному сиянию на краю атмосферы мерцающему» (Сухомлинов, вып. 4, с. 462).

Но для рельефного выделения этого оттенка нужен был дополнительный семантический толчок, чтобы резко отдалить слово мерцать от меркнуть.

Как «высокий» славянский синоним глагола меркнуть, слово мерцать рассматривается во всех иноязычных словарях XVIII в. и первой трети XIX в., изданных с русским переводом. Например, в лексиконе И. Татищева (1798, 2, с. 216) глагол s"obscurcir обставлен такими русскими параллелями: тмиться, мерцать, меркнуть, темнеть, помрачаться, сделаться темным. В словаре Ф. Рейфа (1, с. 554) мерцать с пометою – «славянизм» ставится в синонимический ряд с меркнуть и переводится на французский язык через s"obscurcir, s"offusquer, s"élipser¹⁸².

Но, по-видимому, в научном языке началаXIX в. более отчетливо сложилось новое значение слова мерцать, явившееся расширением и видоизменением смутных намеков на тусклое, меркнущее, неровное, переливчатое сияние, которые обозначались в старом употреблении этого слова. Во всяком случае словарь 1847 г. (2, с. 299) уже так определяет значения этого слова: «1) Слабо сиять, угасать, омрачаться, меркнуть; 2) в минералогии: отбрасывать свет, блестеть в некоторых точках. Авантурин мерцает золотым цветом».

В полном соответствии с этими значениями слово мерцание получает такую семантическую характеристику: «1) Борьба света с мраком, угасание, ослабевающее сияние; 2) В минералогии: блистание в некоторых точках, перемешанных с точками тусклыми или темными».

Несомненно, в этом словаре уже нашел отражение семантический сдвиг, происшедший в слове мерцать в начале XIX в. В словаре П. Соколова (ч. 1, с. 1389) эти новые значения слова мерцать еще не отмечены.

Однако не лишено значения то обстоятельство, что в «Словаре минералогическом» Севергина слово мерцать не использовано как минералогический термин. Очевидно, в то время новое значение слова мерцать еще не определилось. Акад. Севергин вследствие отсутствия подходящего термина был вынужден прибегать к таким описаниям переливчатого блеска минералов: «серебристого цвета, мало светящиеся, просиявающие чешуйки слюды» (австральный песок, с. 6); авантурин – «камень, отливающий золотого цвета искрами» (с. 1); «лучистый камень стекловатый внутри более или менее светится стекловатым блеском» (с. 664) и т. п.

Таким образом, в минералогии слово мерцать могло приобрести новое значение в самые первые десятилетия XIX века, во всяком случае, не позднее десятых годов, так как есть бесспорные свидетельства об употреблении мерцать в значении «просвечивать, издавать переливчатый блеск» с конца XVIII – начала XIX в.

Надо думать, что развитие специальных применений слова мерцать в минералогии, в астрономии, позднее в биологии было тесно связано с общими семантическими колебаниями его употребления в литературном языке.

Во всяком случае, показателен тот факт, что новое значение мерцать сразу в первые же десятилетия XIX в. подхватывается поэтическим языком. Оно обнаруживается в применении к звездам, к утренней и вечерней заре, к утру, к глазам. Например, у Раича в переводе «Георгик» Вергилия (1821):

Горит ли чистый свет с денницей молодой,

Иль в час, как блеск его мерцает за горой...

В «повести странного содержания» «Дева безмолвия» (перевод с немецкого, М., 1823): «Бледная луна едва мерцала сквозь гонимые ветром облака» (ч. 1, с. 1). «Мерцавший свет, по-видимому, показывал ей место, где обитали люди» (ч. 1, с. 4). Ср. также: «Вдруг увидел слабое мерцание света» (ч. 2, с. 210). «Темные, меланхолические глаза Фаустины, устремлявшиеся на меня с скромною страстию, смотрели теперь подобно слабо мерцающим звездам в пурпуре солнечного захождения» (ч. 1, с. 114).

Ср. у Пушкина:

Напрасно поздняя зарница

Мерцает в темноте ночной,

Иль в зыбких облаках денница

Разлита пламенной рекой.

(«Окно», 1816, перв. ред. )

Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

(Вакхическая песня)

Ее глаза то меркнут, то блистают

Как на небе мерцающие звезды.

(Как счастлив я..., 1826)

Все тихо. На Кавказ идет ночная мгла,

Мерцают звезды надо мною.

(На холмах Грузии лежит ночная мгла, перв. черновая

редакция)

Ср. в 30-х годах XIX в. у Бенедиктова:

С тех пор, тоскуя, небо ночи

Наводит там– в немой дали

Свои мерцающие очи

На лоно сумрачной земли.

(Прости)

Новое употребление и переосмысление слова мерцать¹⁸³, определившееся в десятых годах XIX в., вызвало резкий протест со стороны А. С. Шишкова. В письме к А. X. Востокову (от 5 июня 1820 г.) он возмущался: «Хотя бы сам Аполлон сказал мерцающее утро, я бы из языка доказал ему, что мерцающее есть смеркающееся, и что утро не может быть смеркающимся (Переписка А. X. Востокова // Сб. ОРЯС АН, т. 5, вып. 2, 1879, с. 37). А. С. Шишков по поводу стихов Раича из перевода «Георгик» Вергилия:

Горит ли чистый свет с денницей молодой,

Иль в час, как блеск его мерцает за горой,

И утру ясному уступят мраки нощи...

– писал И. И. Дмитриеву от 13 сент. 1821 г.: «Когда «при уступающих утру мраках блеск мерцает за горой», то глагол мерцает должен значить: сияет, светится; но откуда вопреки языку дано ему сие значение? Меркну, мерцаю, померкаю, померцаю, смеркаюсь суть слова, происходящие от мрак и значащие помрачение, потухание света, а не сияние. Каким же образом по утру блеск «молодой денницы», т. е. восходящего солнца, мерцает, когда глагол сей по разуму языка значит: меркнет, потухает, становится мраком» (Шишков, Записки, 2, с. 357, 358).

Востоков вполне согласился с мнением Шишкова «об ошибочном употреблении слова мерцающий в значении: рассветающий или просвечивающий вдали, в тумане». Вместе с тем Востоков высказал блестящую догадку о происхождении нового значения: «Слово сие введено таким образом в употребление вероятно переводчиками с немецкого, по аналогии слова: dämmern, которое значит: 1) смеркаться, 2) рассветать, и Abenddämmerung – сумерки» (Переписка А. X. Востокова, с. 38). Однако, семантический толчок со стороны немецкого языка мог лишь ускорить и обострить развитие тех смысловых возможностей и оттенков, которые уже раньше наметились в русском употреблении глагола – мерцать.

Опубликовано в Уч. зап. Моск. пед. дефектол. ин-та (т. 1, 1941) в составе большой статьи «Лексикологические заметки» вместе с статьями об истории слов и выражений витать, животрепещущий, злободневный, втереть очки, квасной патриотизм. Сохранился более полный машинописный экземпляр с авторской правкой, не вошедшей в опубликованный текст. Здесь печатается по этому машинописному экземпляру с добавлениями нескольких цитат из художественной литературы, сохранившихся в архиве на отдельных очень ветхих рукописных листках. – Е. К.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

В современной разговорной речи нередко употребляется выражение истошный голос: вопить, кричать истошным голосом. В этом контексте истошный обозначает «отчаянный, дикий». Вообще же говоря, слово истошный современному языку чуждо. Оно является лишь компонентом фразеологического сращения истошный голос (но ср. истошный крик). Звуковой облик формы истошный связывает ее с живой народной – и притом московской или южновеликорусской – речью. В книжном стиле это слово произносилось бы источный. В словаре Даля это выражение помещено в гнезде, связанном с глаголом истекать – истечь: « Исто́чный, истекающий, к истеку, истоку относящийся. Исто́чная вода, ключевая, родниковая, живцовая. Кричать источным голосом или в источный голос, моск. смб, диким, отчаянным, последним, предсмертным, благим матом; ошибочно высточным» (см. сл. Даля 1881, 2, с. 59). Ср. у П.  И. Мельникова-Печерского в романе «В лесах»: «”Заревела в источный голос“ – отчаянный, безнадежный; последний» ¹⁴⁹. Ср. также в рассказе И. А.  Кущевского «Новый солдат» [в речи солдатской женки Матрены Дмитриевой]: «Ребенок источно кричит – умирает» (Кущевский, с. 52). Таким образом, до половины XIX в. выражение источный голос расценивалось как народно-областное. И действительно: оно не нашло себе места ни в словарях Академии Российской, ни в словаре 1847 г. Очевидно, оно еще не имело общего распространения в живой устной речи, еще не было общеразговорным. Оно было помещено сначала в «Опыте областного словаря 1852 г.»: « Исто́чный, ая, ое, пр. Дикий, необыкновенный. Источный голос. Моск. Верейск.» (Опыт обл. влкр. сл., с. 76). Впрочем, в «Записках» известного поэта, переводчика и революционно-демократического публициста М.  Ил. Михайлова (1861–1862) читаем: «Наконец, сенаторы изготовились к произнесению мне приговора. Обе половинки дверей в комнату из заседания были отворены, позвали приехавших со мною жандармов, велели им обнажить палаши и поставили их по сторонам двери на пороге. Позвали меня. Обер-секретарь Кузнецов, с бумагою в руках, стоя по ту сторону порога, указал мне на него и сказал: – Остановитесь тут. Я стал между жандармами, и Кузнецов начал чтение своим источным и торжественным голосом. Он мог бы быть хорошим дьяконом» (Михайлов, с. 77). См. у него же: «Ямщик вдруг вскочил на козлы, крикнул на лошадей в источный голос, и лошади, вероятно, с испугу помчались» (там же, с. 93).

Между тем образ, лежащий в основе этого выражения, был широко распространен и в древнерусской письменности. В «Хождении Арсения Селунского» встречается фраза «глас истечет», привлекшая внимание А. В. Маркова, который и сопоставил с ней выражение источный голос. Марков признал это выражение чисто русским (Марков А. В. Родина паломника Арсения Селунского// РФВ, 1914, № 2, с. 557). Однако это слово могло возникнуть лишь в книжном языке. Оно носит явную печать книжно-славянизма. Оно так же относится к глаголу истечь (ср. источать), как проточный (проточная вода) к протечь. Между тем глаголы истечь и источить «излить» – старославянского происхождения (ср. по истечении времени; истекший; ср. русский вытечь). Следовательно, и в слове источный можно видеть книжно-славянское выражение, хотя и укоренившееся на русской почве (ср. Срезневский, 2, с. 1152–1153).

Опубликовано в сборнике «Этимология. Принципы реконструкции и методика исследования» (М.,  1964) вместе со статьями «Начитанный, начитанность», «Переживание», «Интеллигенция», «Пресловутый», «Дотошный» под общим названием «Историко-этимологические заметки. II».

В архиве сохранилась рукопись на четырех листках разного формата. Здесь в заметку внесена цитата из «Записок» М. Ил. Михайлова, отсутствующая в первой публикации. – В. П.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Что не стоит ни гроша!¹⁵⁰

Намекая на ту же этимологию выражений квасной патриотизм, квасной патриот, В. Г. Белинский писал К.  Д. Кавелину (22 ноября 1847 г.): «Терпеть не могу я восторженных патриотов, выезжающих вечно на междометиях или на квасу да каше» (Белинский 1914, 3, с. 300; ср. сл. Грота – Шахматова, 1909, т. 4, вып. 3, с. 710).

Ср. в «Евгении Онегине» Пушкина:

Им квас как воздух был потребен.

Потребность в ироническом «крылатом слове» для обозначения фальшивого, показного официального и в то же время мелочного «русофильства» – в отличие от глубоко прочувствованного народного патриотизма – особенно остро выступила в начале XIX в. в период Отечественной войны с французами и последовавших за нею политических движений среди революционно настроенной русской интеллигенции.

В «Рославлеве» Пушкина так характеризуются новоявленные великосветские патриоты этого времени: «...гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французский табак и стал нюхать русский; кто сжёг десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита, а принялся за кислые щи¹⁵¹. Все закаялись говорить по-французски». Тот же внешний, фарисейский патриотизм осмеивается Пушкиным и в русском дворянском быту 20–30-х годов XIX в.: «Некоторые люди... почитают себя патриотами, потому что любят ботвинью и что дети их бегают в красной рубашке» (Пушкин, «Отрывки из писем, мысли и замечания», 1949, т. 11, с. 56).

П.  А. Вяземский также боролся против лицемерного, модного, слепого преклонения перед всем национальным, русским (см. «Моск. телеграф», 1826, ч. 7, с. 185; ср. также «Моск. телеграф», 1829, ч. 25, с. 129).

Ср. у В. А. Жуковского в эпиграмме:

Наевшись щей, напившись кваса,

Их разобрал патриотизм...

(Соловьев
Н.,2, с. 64).

Вот для характеристики такого обрядового патриотизма и таких формалистов национального благочиния появились в «Московском телеграфе» второй половины 20-х и вошли в широкий литературный оборот в 30-е годы выражения квасной патриотизм, квасной патриот. Они затем расширили и углубили свое значение и применение, став острым, презрительно ироническим прозвищем как официального, казенного патриотизма сторонников политики Уваровых и Бенкендорфов, опиравшейся на лозунг «православие, самодержавие, народность», так и реакционного народничества славянофилов.

Вопрос об авторе, изобретателе выражения квасной патриотизм до сих пор еще остается спорным. Впрочем, вопрос об авторстве этого выражения все более и более склоняется в сторону П.  А. Вяземского, хотя и для его конкурента – Н.  А.  Полевого тоже сохраняются веские шансы на первичное изобретательство в этом фразеологическом кругу. М.  И. Михельсон в своих сборниках «ходячих и метких слов» не интересовался временем рождения и обстановкой распространения слова. По поводу выражения квасной патриотизм, квасной патриот он лишь отметил случаи их употребления в романе П.  Д.  Боборыкина «Китай-город», в «Воспоминаниях» известного составителя французско-русских и русско-французских словарей Н. Макарова, в «Литературных и житейских воспоминаниях» И. С. Тургенева и в «Сенсациях г-жи Курдюковой» Мятлева (Михельсон, Свое и чужое, 1912, с. 331). Таким образом, самая ранняя хронологическая грань, устанавливаемая этим материалом из истории употребления выражений квасной патриотизм, квасной патриот, относится к 40-м годам XIX столетия.

Займовский в своей книге «Крылатое слово» (с. 179) сопровождает объяснение выражения квасной патриотизм такими хронологическими справками об его происхождении: «Впервые слово квасной патриотизм употреблено было, кажется, А. Н.  Мухановым в июле 1832 г., в его ”Дневнике“. Тургенев впервые употребил его в 1852 г., по сообщению Авдотьи Панаевой». Эти замечания лишены всякого основания. Так как выражение квасной патриотизм уже в 30–40-х годах глубоко вошло в язык Белинского и Гоголя, то оно было, конечно, обычным и для языка юного Тургенева. Авдотья Панаева рассказывает в своих воспоминаниях о такой беседе между Тургеневым и Некрасовым. Тургенев превозносит европеизм. «Я... квасного патриотизма не понимаю. При первой возможности убегу без оглядки отсюда, и кончика моего носа не увидите!». Некрасов: «В свою очередь и ты предаешься ребяческим иллюзиям. Поживешь в Европе, и тебя так потянет к родным полям и появится такая неутолимая жажда испить кисленького, мужицкого квасу, что ты бросишь цветущие поля и возвратишься назад, а при виде родной березы от радости выступят у тебя слезы на глазах» (Панаева, 1928, с. 282).

Кроме того, есть веские факты, решительно опровергающие гипотезу об участии Муханова в создании выражения квасной патриотизм. Наиболее серьезными претендентами на авторское право в отношении этого остроумного изречения являются Н.  А.  Полевой и кн. П.  А. Вяземский. В.  Н. Орлов в своей статье «Николай Полевой – литератор тридцатых годов» пишет: «По-видимому, Полевому принадлежит честь изобретения крылатого словца квасной патриотизм; во всяком случае, оно вышло из редакции ”Московского телеграфа“ и имело в виду именно тот официальный патриотизм Уваровых и Бенкендорфов, который нашел свое выражение в знаменитой триаде: ”православие, самодержавие, народность“» (Полевой Н., Материалы, с. 33). Действительно, Н. А. Полевой не раз в «Московском телеграфе» употреблял это выражение, а в предисловии к своему известному роману «Клятва при гробе Господнем» (1832) он пользуется им как своею собственностью. Тут в качестве предисловия помещен воображаемый «Разговор между Сочинителем русских былей и небылиц (т. е. Полевым. – В. В.) и Читателем». И читатель, упрекая сочинителя в предубеждении против всего русского, приписывает ему выражение квасной патриотизм: «...вы терпеть не можете ничего русского, не понимаете, или не хотите понимать – даже любви к Отечеству, и называете ее – квасным патриотизмом! (с. 8). Сочинитель, не отрицая своих прав на это выражение, отвечает: «Квасного патриотизма я точно не терплю, но Русь знаю, Русь люблю, и – еще более, позвольте прибавить к этому – Русь меня знает и любит» (с. 9)¹⁵².

Любопытно, что еще до выхода в свет романа «Клятва при гробе Господнем» выражение квасной патриотизм фигурировало в иронических заметках о Н. А. Полевом с явным намеком на него как на автора. Фразы: квасной патриотизм, квасной патриот были тесно ассоциированы в 30-е годы с «Московским телеграфом» и, вероятно, с Полевым как их изобретателем. Так, в «Молве» (1831, № 48, с. 343) напечатана заметка Кораблинского «Любопытная новость», содержавшая злостный донос на либерализм Н. А. Полевого, на мятежный дух его писаний: «Если находятся еще в России квасные патриоты, которые наперекор Наполеону почитают Лафайэта человеком мятежным и пронырливым, то пусть они заглянут в № 16 ”Московского телеграфа“ (на 464 стр.) и уверятся, что ”Лафайэт самый честный, самый основательный человек во Французском королевстве, чистейший из патриотов, благороднейший из граждан, хотя вместе с Мирабо, Сиесом, Баррасом, Баррером и множеством других был одним из главных двигателей революции“; пусть сии квасные патриоты увидят свое заблуждение и перестанут Презренной клеветой злословить добродетель!» ¹⁵³.

Мнение о том, что Н.  А.  Полевой изобрел выражение квасной патриотизм, крепко держалось и в некоторых кругах русской интеллигенции 40-х годов. Н. В.  Савельев-Ростиславич в «Славянском сборнике» (СПб., 1845, с. LXXXV) так иронизировал над Полевым: «Сметливый журналист, ради потехи почтеннейшей публики, особенно из недоучившихся купеческих сынков, придумал особое название квасного патриотизма и потчивал им всех несогласных с Рейнскими идеями, перенесенными целиком в ”Историю русского народа“».

Однако сам Н. А. Полевой нигде открыто и прямо не объявлял себя «сочинителем» выражения квасной патриотизм. Между тем есть авторитетные, не вызывающие никаких возражений свидетельства людей 20-х – 30-х и 40-х годов и о том, что честь остроумной находки этого нового слова принадлежит кн. П.  А. Вяземскому. Например, В. Г. Белинский неоднократно подчеркивал, что Вяземский, а не Полевой изобрел выражение квасной патриотизм. Так, в рецензии на «Славянский сборник» Савельева-Ростиславича Белинский писал: «Мы понимаем, что название квасного патриотизма, по известным причинам, должно крепко не нравиться г. Савельеву-Ростиславичу; но, тем не менее, остроумное название это, которого многие боятся пуще чумы, придумано не г. Полевым, а князем Вяземским, – и, по нашему мнению, изобрести название квасного патриотизма есть большая заслуга, нежели написать нелепую, хотя бы и ученую, книгу в 700 страниц. Мы помним, что г. Полевой, тогда еще не писавший квасных драм, комедий и водевилей, очень ловко и удачно умел пользоваться остроумным выражением князя Вяземского... против всех тех непризнанных и самозванных патриотов, которые мнимым патриотизмом прикрывают свою ограниченность и свое невежество и восстают против всякого успеха мысли и знания. Со стороны г. Полевого это заслуга, которая делает ему честь» (Белинский 1875, 9, с. 425).

Еще раньше (в 1840 г.) в статье о стихотворениях Лермонтова Белинский тоже употребил выражение квасной патриотизм со ссылкой на автора – Вяземского: «Любовь к отечеству должна выходить из любви к человечеству, как частное из общего. Любить свою родину значит – пламенно желать видеть в ней осуществление идеала человечества и по мере сил своих споспешествовать этому. В противном случае патриотизм будет китаизмом, который любит свое только за то, что оно свое, и ненавидит все чужое за то только, что оно чужое, и не нарадуется собственным безобразием и уродством. Роман англичанина Морьера ”Хаджи-Баба“ есть превосходная и верная картина подобного квасного (по счастливому выражению кн. Вяземского) патриотизма» (Белинский, 1874, 4, с. 266). Ср. также в рецензии Белинского на «Сочинения кн. В.  Ф. Одоевского» (1844): «Остроумному и энергическому перу князя Одоевского много дали бы материалов одни так называемые ”славянолюбы“ и ”квасные патриоты“, которые во всякой живой, современной человеческой мысли видят вторжение лукавого, гниющего Запада» (Белинский, 1875, 9, с. 66). Ср. также свидетельство М. П.  Погодина в примечании к статье И.  Кулжинского «Полевой и Белинский» (газета «Русский», 1868, № 114, с. 4).

Знаменательно, что сам Вяземский, очень самолюбивый, тщеславный и щепетильный в вопросе о патенте на каламбур или остроту, открыто заявил о своем авторстве в отношении выражения квасной патриотизм. Он указал точно время, повод и условия возникновения этого выражения. Оно появилось в 1827 году¹⁵⁴. Оно было подсказано Вяземскому не только русским бытом, но и французским остроумием. В «Письмах из Парижа» (3, 1827), напечатанных в «Московском телеграфе» за 1872 г. по поводу книги M. Ancelot о России, Вяземский пускается в такое рассуждение о патриотизме: «Многие признают за патриотизм безусловную похвалу всему, что свое. Тюрго называл это лакейским патриотизмом, du patriotisme d"antichambre. У нас можно бы его назвать квасным патриотизмом» (Вяземский 1878, 1, с. 244). И к этому выражению делается примечание: «Здесь в первый раз явилось это шуточное определение, которое после так часто употреблялось и употребляется».

В «Старой записной книжке» Вяземский писал, явно подразумевая свое авторство в отношении квасного патриотизма и безуспешно стремясь наметить новые вариации «питьевых» эпитетов при определении разновидностей ложного патриотизма: «Выражение квасной патриотизм шутя пущено было в ход и удержалось. В этом патриотизме нет большой беды. Но есть и сивушный патриотизм; этот пагубен: упаси боже от него! Он помрачает рассудок, ожесточает сердце, ведет к запою, а запой ведет к белой горячке. Есть сивуха политическая и литературная, есть и белая горячка политическая и литературная» (Вяземский 1878–1896, 8, с. 138–139; ср. Старая записная книжка, 1929, с. 109).

Пущенное в литературный оборот кн. П.  А. Вяземским на страницах «Московского телеграфа» выражение квасной патриотизм, естественно, многими читателями было приписано редактору этого журнала – Н.  А.  Полевому. Тем более, что сам Н.  А.  Полевой быстро перенял это выражение от своего авторитетного сотрудника, язык, стиль и остроумие которого так высоко ценились в русской литературе 20–30-х годов.

Н.  Надеждин писал в своих показаниях по делу о «Философических письмах» П. Я. Чаадаева: «Я вел тогда (в 1831 и 1832 годах. – В. В.) газетную полемику с ”Московским телеграфом“ и квасной патриотизм, любимое выражение этого журнала, был особенным предметом моих нападений» (цит. по: Лемке, Очерки, с. 433).

Актер Н. Дюр заметил в письме П.  А.  Каратыгину (от 14 июля 1836 г.): «...я вышел в первый раз на московскую сцену в ”Ревизоре“: встретили прекрасно... Но в продолжение комедии кое-где проявлялись шикания и я сейчас увидел квасной патриотизм москвичей; несмотря на это, наше взяло и рыло в крови!» (Каратыгин, 1, с. 438).

Новое, остроумное определение образно оформило мысль, уже давно искавшую выражения. Новая фраза была быстро освоена образованным обществом и вошла в боевой словесный фонд публицистического языка. Белинский и Гоголь – великие писатели, которым принадлежала руководящая роль в истории литературного русского языка с середины тридцатых до пятидесятых годов, широко пользовались этим выражением. Так в статье «О лиризме наших поэтов» (1846) Гоголь писал о лирическом, вдохновенном отношении поэта к родине, к России: «Это что-то более, нежели обыкновенная любовь к отечеству. Любовь к отечеству отозвалась бы притворным хвастаньем. Доказательством тому наши так называемые квасные патриоты. После их похвал, впрочем, довольно чистосердечных, только плюнешь на Россию» (Гоголь 1896, 4, с. 50). И в этой же статье: «Вследствие всякого рода холодных газетных возгласов, писанных слогом помадных объявлений, и всяких сердитых, неопрятно-запальчивых выходок, производимых всякими квасными и неквасными патриотами, перестали верить у нас на Руси искренности всех печатных излияний...» (там же).

В другой статье «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность» Гоголь также противопоставлял подлинную Россию мнимой России в представлении квасных патриотов: «Поэзия... вызовет нам нашу Россию, – нашу русскую Россию, не ту, которую показывают нам грубо какие-нибудь квасные патриоты» (там же, с. 212). Таким образом, к 50-м годам выражения квасной патриотизм, квасной патриот глубоко вошли в семантическую систему русского литературного языка (ср. употребление их в языке Тургенева, Добролюбова, Помяловского и др.; см. примеры в сл. Грота – Шахматова 1909, т. 4, вып. 3, с. 7–10). Понятно, что в связи с распространением этого крылатого выражения само слово квасной, переосмысляемое на основе словосочетания квасной патриотизм, расширило свои значения. Оно легко могло в индивидуальном употреблении приобретать новый смысловой оттенок: «фальшиво-патриотический» – или даже вообще: «лицемерный, показной в проявлении своих гражданских, политических убеждений». Так, у Белинского встречаются такие фразы: «...Полевой, тогда еще не писавший квасных драм, комедий и водевилей...» (Белинский, 1875, 9, с. 425).

У Помяловского в романе «Молотов» художник Череванин так характеризует буржуазных «юношей без всякого содержания», с их «натуришкой гнилой», играющих в либерализм и нигилизм: «Идеалы их книжные, и поверх натуры идеалы плавают, как масло на воде. Ничего не выйдет из них. Квасные либералы... » (Помяловский 1868, 1, с. 223).

Встречается такое употребление слова квасной и в современном публицистическом языке. Например, в статье «Тургенев-мемуарист» А.  Бескиной и Л. Цырлина (предисловие к «Литературным и житейским воспоминаниям» И. С. Тургенева, Л.,  1934): «Тургеневу удалось уловить черты той идеологии официальной народности, того правительственного квасного славянофильства, которая тогда только складывалась» (с. 9); «... от рафинированного ”западничества“ Тургенева до квасного славянофильства Константина Леонтьева» (с. 23).

В русском литературном языке со второй половины XIX в. все более и более укреплялась тенденция синонимического замещения литературных словосочетаний, состоящих из имени прилагательного и существительного, разговорными новообразованиями от основ соответствующих прилагательных (типа: столовка, казёнка и т. п.; неудачник, крепостник, самобытник и т. п.). Поэтому в фамильярной речи выражение квасной патриот порождает слово квасник, приобретающее еще более острый оттенок пренебрежения. Употребление этого презрительного прозвища в кругах западнически настроенной либеральной интеллигенции засвидетельствовано Ф. М.  Достоевским. В «Дневнике писателя» (1876, июнь, гл. 2, «Мой парадокс»): «А как же не любопытно такое явление, что те-то именно русские, которые наиболее считают себя европейцами, называются у нас ”западниками“, которые тщеславятся и гордятся этим прозвищем и до сих пор еще дразнят другую половину русских квасниками и зипунниками, – как же не любопытно, говорю я, что те-то скорее всех и примыкают к отрицателям цивилизации, к разрушителям ее...».

Опубликовано в Уч. зап. Моск. пед. дефектол. ин-та (1941, т. 1) вместе с историей слов и выражений витать, мерцать, животрепещущий, злободневный, втереть очки под общим названием «Лексикологические заметки». Кроме напечатанного сохранился машинописный текст с более поздней авторской правкой и добавлением цитат, а также нескольких выписок, сделанных автором на отдельных листках. Здесь публикуется по машинописному тексту с теми добавлениями, которые сделал автор, проверенному и уточненному по оттиску. В архиве сохранилась также следующая выписка, сделанная В. В. Виноградовым: «У Апол. Григорьева в ”Моих литературных и нравственных скитальчествах“: ”Ведь Полевой только чуть впоследствии, да и то искусственно, дошел в своих драмах до той квасной кислоты и нравственной сладости, которая господствует в романах Загоскина вообще“ (Григорьев  Ап., Воспоминания, с. 108).» – Е. К.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

В1890 г. Ив. М. Желтов в заметке «Иноязычие в русском языке» писал: «Помимо бесчисленных глаголов иноземного происхождения с окончанием -ировать, наводнивших нашу повременную печать, особенно одолели и до тошноты опротивели слова: интеллигенция, интеллигентный и даже чудовищное имя существительное – интеллигент, как будто что-то особенно высокое и недосягаемое. ... Случается даже встречать сельская интеллигенция... В известном смысле, впрочем, эти выражения обозначают действительно понятия новые, ибо интеллигенции и интеллигентов у нас прежде не бывало. У нас были ”люди ученые“, затем ”люди образованные“, наконец, хотя и ”не ученые“ и ”не образованные“, но все-таки ”умные“. Интеллигенция же и интеллигент не означают ни того, ни другого, ни третьего. Всякий недоучка, нахватавшийся новомодных оборотов и слов, зачастую даже и круглый дурак, затвердивший такие выражения, считается у нас интеллигентом, а совокупность их интеллигенцией»¹⁴¹.

И. С. Тургенев вкладывает слово интеллигенция в уста интеллигента в «Странной истории» (1869) и сопровождает его комментариями повествователя. Видно, что в разговорной речи слово интеллигенция тогда было еще новинкой: «”Послезавтра в дворянском собрании большой бал. Советую съездить: здесь не без красавиц. Ну и всю нашу интеллигенцию вы увидите“. Мой знакомый, как человек, некогда обучавшийся в университете, любил употреблять выражения ученые. Он произносил их с иронией, но и с уважением». Иронически отмечено модное слово интеллигенция в «Литературном вечере» И. А. Гончарова (1877): «Возьмешь книгу или газету – и не знаешь, русскую или иностранную грамоту читаешь! объективный, субъективный, эксплуатация, инспирация, конкуренция, интеллигенция – так и погоняют одно другое».

С 60-х годов начинает распространяться и прилагательное интеллигентный в значении «осмысленный, с развитым интеллектом». У В.  П. Боткина в письме И. С. Тургеневу (от 6 июня 1863 г.): «Великая перемена совершилась в русском обществе – даже физиономии изменились, – и особенно изменились физиономии солдат – представь – человечески интеллигентными сделались» (Боткин, Тургенев, с. 177). В очерке Тургенева «Пегас» (1871): «Собака стала болезненнее, нервознее, ее годы сократились; но она стала интеллигентнее, впечатлительнее и сообразительнее; ее кругозор расширился».

До 60-х годов XIX в. слово интеллигенция употреблялось в значении «разумность, сознание, деятельность рассудка». Слово разумность для перевода лат. intelligentia было предложено В. К.  Тредьяковским еще в 30-х годах XVIII в. По-видимому, употребление слова интеллигенция в русском литературном языке с значением «разумное постижение действительности» укрепилось в философском лексиконе 20–30-х годов XIX в. Проф. А.  Галич в своем «Опыте философского словаря» так объясняет термин интеллигенция: «Интеллигенция, разумный дух» (ч. 2, с. 321). Позднее Н. П.  Огарев в письме (1850 г.) к Грановскому пишет: «Какой-то субъект с гигантской интеллигенцией рассказал, что жена моя говорит, что вы – друзья мои – меня разорили! И вместо того, чтобы обратиться ко мне с запросом (если уж духа не хватало рассердиться на клевету), вместо того обвиненье субъекта с гигантской интеллигенцией было принято за аксиому» (Черняк, с. 163; см. также Русские пропилеи, с. 113 и 126). В статье «Критика философских предубеждений против общинного владения» (1858 г.) Чернышевский популяризировал термин Ламарка animalia intelligentia, противопоставлявшийся термину – animalia articulata (Чернышевский 1950, 5, с. 366).

В Дневнике В.  Ф. Одоевского: «Милютин говорит: поляки в продолжение 40 и более лет смотрели на нас, как на медведя, правда – но с которым человек, одаренный умом (т. е. поляк), всегда может справиться посредством своей интеллигенции. Надобно их уверить, что и москаль не лишен интеллигенции» (1865) (Лит. наследство, вып. 22–24, с. 198). Ср. в статье В.  Храневича: «Ф.  М. Достоевский по воспоминаниям ссыльного поляка» о 50–60-х годах XIX в.: «Нужно иметь в виду, что слова интеллигенция, интеллигент, интеллигентный еще не вошли тогда в обиход русской литературы, и потому Достоевский (в «Записках из Мертвого дома». – В.  В.) по необходимости пользовался общеупотребительным, всем понятным словом дворянин, тем более, что в то время слова дворянин и человек образованный были почти синонимы» (Русск. старина, 1910, март, с. 608).

Слово интеллигенция в собирательном значении «общественный слой образованных людей, людей умственного труда в польском языке укрепилось раньше, чем в русском (ср. франц. intellectuels). Поэтому есть мнение, что в новом значении это слово попало в русский язык из польского. Так, Б. Маркевич в своих мемуарных очерках «Из прожитых дней» (3. На юге в сороковых годах) писал: «Но умственное движение... сказывалось уже весьма заметно в мыслящих центрах России, особенно в Москве, где духовная жизнь, благодаря... благотворному влиянию тогдашнего университета и той дворянской, образованной и независимой по средствам и духу среде, в которой слагалась тогда ее интеллигенция (употребляю здесь термин, тогда еще не выдуманный, или, вернее, не заимствованный еще тогда русскою печатью у польской)...» (Маркевич 1912, 11, с. 393). Михельсон также признавал слово интеллигенция заимствованием из польского. Устная традиция связывает первое употребление слова интеллигенция в языке художественной литературы с именем П. Д. Боборыкина. У Салтыкова-Щедрина в «Пошехонских рассказах»: «Многие полагают, что принадлежность к интеллигенции, как смехотворно называют у нас всякого не окончившего курс недоумка, обеспечивает от исследования, но это теория несправедливая» (Салтыков-Щедрин 1973, с. 144). У Маркевича в романе «Бездна»: «У вас в Петербурге интеллигенция; mein Liebchen, was willst du noch mehr?» (Маркевич, 9, с. 151). У Г. И. Успенского в очерке «Бог грехам терпит. VII. Деревенская молодежь»: «...пора... дать дорогу – не скажу уже готовой, ”настоящей“ интеллигенции, а хотя тем вопросам общественного блага, которые могут образовать эту настоящую интеллигенцию. Да, еще ”образовать“ ее надобно – так она слаба, не уверена в себе, во всех тех видах, которые доступны ей в настоящем» (Успенский Г. 1950, 7, с. 424).

Ср. в статье В. Вересаева «О Качалове»: «Наша русская интеллигенция, настолько характерная, что дала иностранным языкам специфическое слово intelligentsia (в транскрипции русского слова)...» (Вересаев В. В. О Качалове // «Лит. газета» 1945, № 7 от 10 февраля).

Опубликовано в сборнике «Этимология. Принципы реконструкции и методика исследования» (М.,  1964) вместе со статьями «Начитанный, начитанность»; «Переживание»; «Пресловутый»;«Истошный [голос]»;«Дотошный» под общим названием «Историко-этимологические заметки. II».

В архиве сохранилась неполная рукопись статьи (8 листков пожелтевшей бумаги разного формата; листки пронумерованы, страница 4 отсутствует). К рукописи приложены три карточки, написанные автором. Примеры и замечания, имеющиеся в карточках, но отсутствующие в публикации, здесь внесены в текст.

Слово интеллигенция неоднократно упоминается в разных работах В. В. Виноградова. Так, характеризуя развитие русского языка во второй половине XIX века, В. В. Виноградов пишет: «Понятно, что в результате этого влияния научной и журнально-публицистической речи на общелитературный язык в нем сильно расширяется запас интернациональной лексики и терминологии. Например, получают право гражданства такие слова: агитировать, интеллигенция, интеллектуальный, консервативный, максимальный, минимальный, прогресс, рационализировать, коммунизм, интернационал, культура, цивилизация, реальный, индивидуальный, радикал и мн. др.» (Основные этапы истории русского языка // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 59).

В «Очерках» в главе Х «Расширение и углубление национально-демократических основ русского литературного языка. Процесс образования системы стилей русской научной и публицистической речи» В. В. Виноградов, отмечая появление в языке большого количества иноязычных слов, останавливается на проявлении отрицательного к ним отношения. Так «пуристически настроенный автор книжки: ”Неправильности в современном разговорном, письменном и книжном русском языке“ (некто Н.  Г.), жалуется, что чистота языка ”крайне исказилась введением в него множества иноязычных, преимущественно французских слов и выражений“». «В качестве недавно введенных ”неправильных галлицизмов“ отмечены такие слова: игнорировать (14) (ср. в «Свистке» № 4, 1859: До сих пор солидные люди нас знать не хотели или, говоря любимым словом некоторых ученых, игнорировали), инерция, интеллигенция, интеллигентный (в смысле высоко образованного рода людей) (14), интеллектуальный (14) ...». К слову интеллигенция в «Очерках» дана сноска, где приводится тот же пример из повести Тургенева «Странная история» (1869), который вошел в публикуемую здесь статью, а также замечание о том, что «принято приписывать изобретение слова интеллигенция П. Д. Боборыкину...». «Славянофильски настроенный пурист и консерватор Платон Лукашевич писал в своей книге ”Мнимый индо-германский мир, или истинное начало и образование языков немецкого, английского, французского и других западноевропейских“ (Киев 1873): ”Мы смеялись некогда над иностранными словами, введенными в наш язык в первой половине XVIII века: ассамблея, элоквенция, баталия; что же они значат против нынешних: инициатива, культура, интеллигенция, прогресс, гуманность, цивилизация, сеанс, сезон, факт, эффект, результат, объект, субъект, рутина, реальный, нормальный, актуальный, социальный, популярный, национальный, индивидуальный, элементарный, словом сказать, что значат прежние иностранные слова против всего французского словаря, введенного в наш язык?..“».

В книге «Проблема авторства и теория стилей» В. В. Виноградов отмечает, что слово интеллигенция относится к числу слов, употреблявшихся в языке масонской литературы второй половины XVIII века; «...часто встречается в рукописном наследии масона Шварца слово интеллигенция. Им обозначается здесь высшее состояние человека как умного существа, свободного от всякой грубой, телесной материи, бессмертного и неощутительно могущего влиять и действовать на все вещи. Позднее этим словом в общем значении – «разумность, высшее сознание» – воспользовался А.  Галич в своей идеалистической философской концепции. Слово интеллигенция в этом значении употреблялось В.  Ф. Одоевским» (Виноградов. Проблема авторства, с. 299).

В книге «Великий русский язык» В. В. Виноградов помещает слово интеллигенция среди многочисленных лексических заимствований. «Особенно интенсивны, – подчеркивает Виноградов, – процессы освоения интернациональной и отвлеченной лексики (экспансивный, эмоция, идеализм, реализм, социализм, интеллект, интеллигенция, интеллектуальный, юмор, пролетарий, гуманизм, гуманность и т. д.)» (Виноградов. Великий русск. яз., с. 137). – В.  П.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3