Малая толика
В.В. Виноградов
История слов
Малая толика
МАЛАЯ ТОЛИКА
В истории изменения значений старорусизмов играли большую роль переходы слов из одной социальной среды в другую или из одного стиля речи в другой. Особенно разнообразно и широко было преломляющее влияние официально-делового языка с примыкающими к нему профессиональными диалектами и жаргонами служивого люда. Форма толика в современном русском языке встречается обычно лишь в выражении малая толика (очень редко – некоторая толика). Следовательно, это – не полноценное слово, а лишь потенциальное. Ср., впрочем, у К. Федина в романе «Первые радости»: «Ну, что же, может, пожертвуете толику на сооружение храма во имя преподобной великомученицы Полбутылки – поклонился Парабукин» (гл. 3). Выражение малая толика относится скорее к фразеологическим сращениям, чем к фразовым сочетаниям (ср. у П. Боборыкина в повести «Ранние выводки»: «У него никак и деток малая толика»). Обособление формы толика, как отдельного слова (ср. «Конечно, толику всыпать бы можно, но если и повременить, беды никакой не будет» (Правда, 1942, № 199), является комическим и не очень удачным приемом стилизации нелитературного бытового просторечия.
Выражение малая толика значит «немного», «какое-нибудь, очень малое количество». В современном языке это сложное речение входит в систему склонения слов женского рода (ср. вин. пад. малую толику). Выражение малую толику может употребляться и в знач. количественного наречия. Например, в «Недоросле» Фонвизина (слова Цыфиркина): «Молу толику арихметике маракую». Ср. также в письме Г. С. Батенькова (от 15 апреля 1817 г.): «Еще бы надобно, чтобы, оправясь малую толику, вы благоволили вытребовать к себе Леонида Лучшева... также потребно... отыскать и молодого маркиза»176.
Полного ансамбля падежных форм единственного числа у этого выражения нет. Вернее: не все эти формы употребительны. Потенциальное имя существительное женского рода толика восходит к форме среднего рода множественного числа старославянского местоимения толикыи – толикъ (ср. коликъ «количество») – «такой, столь великий». Ср., например, в Хронике Георгия Амартола (Уваровск. сп.): «Како толма и толика прегрѣшившему, за толика лѣть прегрѣшившему въ едино лѣто и час прощенiю сподоби его (τóν τοσα
τα καì τηλıκα
τα πλημμεληκóτα χρóνοıς τοσούτοıς )» (Срезневский, 3, с. 974). Ср. у Чехова в рассказе «Свистуны»: «Как взглянешь на диван, так и вспомнишь толикая многая...».
Форма среднего рода единственного числа толико широко употреблялась в старославянском и древнерусском книжном языке в субстантивированном значении: «так много, такое большое количество» (ср. образованный в период второго югославянского влияния церковнославянизм толичество) (см. сл. 1867–1868, 4, с. 596). Например, в «Житии Бориса и Глеба» (приписываемом Нестору): «Оуне есть мнѣ единому оумрети, нежели толику душь» (Срезневский, 3, с. 974). Выражение на толицѣ (т. е. форма местного падежа с предлогом на) в церковнославянском языке применялось в значении «за столько». Ср. в «Деяниях святых Апостодов» (V, 8): «Отвѣща же ей Петр: рцы ми, аще на толи́цѣ село отдаста. Она же рече: ей, на толи́цѣ» (сл. 1867–1868, 4, с. 596).
В церковнославянском языке, а затем и в приказно-канцелярском языке издавна было употребительно словосочетание мало толико. Ср., например, в письме А. Н. Оленина К. П. Брюллову (от 14 мая 1840 г.): «Чем мне возблагодарить любезного и досужего Карла Павловича Брюллова (истинно, можно сказать, знаменитого живописца нашего времени) за показание мне гениального его рисунка, незабвенной ”Осады Пскова“! Спасибо, несколько раз сряду! Чем же я его возблагодарю? Ничем другим, как тем, что может, хотя мало толико способствовать к вернейшему изображению сего важного для нашей истории события! – Итак кланяюсь Карлу Павловичу прилагаемыми при сем прорисями» (Архив Брюлловых // Приложение к Русск. старине, 1900, октябрь, с. 185–186).
Таким образом, выражение малая толика является устно-бытовым видоизменением церковно-книжной и канцелярской формулы мало толико. Сложилось это выражение в среде духовенства и малого чиновничества. В литературный обиход оно вошло гораздо ранее XVIII в.
Опубликовано в 1992 г. (см комментарий к статье «Маковая росинка»). Рукопись не сохранилась. В архиве есть только машинопись с авторской правкой, по ней публикуется настоящий текст. – В. П.
* * *
См. Курилова Л. А. Эпистолярный стиль декабриста Батенькова // Науковi зап. Харьк. Держ. пед. iн-ту, 1941, т. 7. С. 69.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Лев
В.В. Виноградов
История слов
Лев
ЛЕВ
Славянизмы, проникая в живую разговорную речь, обслаивались в разных ее стилях новыми и притом разными значениями. Иногда эти новые значения возникали в результате перевода с западноевропейских языков. Во многих случаях славянские слова находили себе русские эквиваленты, русские омонимы. Если соответствующие русские слова были мало распространены в народных говорах, то они могли поглощаться своим старославянским омонимом.
Слово лев, которым называется крупное хищное млекопитающее желтоватой окраски, с пышной гривой у самцов, «царь зверей», носит в своем фонетическом облике явные доказательства своего книжного характера, а может быть, и старославянского происхождения (лев, а не лёв). Правда, в функции собственного личного имени это слово в старославянском просторечии звучало: Лёв. Однако в большинстве областных народных говоров это название хищного зверя произносится с звуком е, а не о (лев). И это является лучшим доказательством того, что слово лев распространилось в разных диалектах живой речи из книжного языка. Ведь славяне не сталкивались непосредственно в местах своих древних племенных поселений с этой породой животных. Название льва, свойственное всем славянским языкам, признается давним общеславянским заимствованием из других языков индоевропейской системы (ср. древненемецк. lewo, греч. λέων , лат. leo). Акад. А. И. Соболевский писал о слове лѣвъ (при готском liwa): «Ученые считают славянское слово заимствованным у германцев, которые в свою очередь получили его от римлян. Г. Младенов не соглашается с ними и предоставляет читателю справляться у естественников и специалистов по первобытной археологии. Но что могут сказать эти ученые, сами нуждающиеся в данных языкознания? Несомненно, что львъ, готск. *liwa и лат. leo должны быть в тесной связи. Римляне не могли заимствовать это слово у германцев или славян; очевидно, последние получили это слово тогда, когда продвинулись от берегов Немецкого и Балтийского морей на юг, в те страны, где еще был известен лев и где жители были в большем или меньшем числе римские колонисты. Одной из этих стран могла быть придунайская степь, Дакия; здесь латинское слово, переделанное согласно с законами языка даков, могло звучать близко к славянскому и германскому словам и дать начало тому и другому» ([Рец. на] Старите германски елементи в славенските езици С. Младенова // ЖМНП, 1911, май, с. 161).
Слово лев не встречается в «Слове о полку Игореве». Но оно употребляется в переводных русских текстах уже с XI в., напр., в Изборнике Святослава 1073 г. (см. Востоков. Сл. ц-сл. яз., 1, с. 202), в Пандектах Антиоха XI в., в Поучении Григория Назианзина XI в. и др. под., а далее в житийной литературе, в Хождении Даниила Игумена, в Слове Даниила Заточника, в стиле летописи (напр., Ипатьевской) (см. Срезневский, 2, с. 64). Таким образом, книжный характер слова лев подтверждается и наблюдениями над употреблением его в стилях древнерусского литературного языка. Но, понятно, слово лев в этой своей книжной форме очень давно стало словом общерусским.
Слово лев, кроме зоологического значения, в русском литературном языке имеет другое значение – переносное. Оно обозначает законодателя мод, правил светского поведения, блестящего представителя так называемого «высшего общества», пожирателя и покорителя женских сердец. Это значение – под влиянием французского lion – переносится на почву русского языка во второй половине 30-х годов XIX в. И. И Пущин, рассказывая о жизни Пушкина по выходе из лицея и до ссылки на юг, т. е. о конце 10-х годов, пишет: «Говоришь, бывало: ”Что тебе за охота, любезный друг, возиться с этим народом (с аристократами. – В. В. ); ни в одном из них ты не найдешь сочувствия и пр.“ Он терпеливо выслушает, начнет щекотать, обнимать, что обыкновенно делал, когда немножко потеряется. Потом, смотришь: Пушкин опять с тогдашними львами! (Извините! Анахронизм, тогда не существовало еще этого аристократического прозвища» (Пущин, с. 70). Понятно, что в этом переводном значении слово лев употреблялось сначала лишь в языке высших европеизированных слоев русского буржуазно-дворянского общества со второй половины тридцатых годов XIX в. «Внутренняя форма» этого нового употребления не противоречила семантической системе русского языка. В «Записках гр. М. Д. Бутурлина» о летнем сезоне 1841 года: « [Нарышкина] была очень некрасива собою; при всей изысканности туалета она казалась небрежно одетою (torchée comme un chiffon), но тем не менее силилась корчить львицу (термин только что тогда изобретенный)...» (Русск. архив, 1897, кн. 3, с. 537). И. И. Панаев в повести «Онагр» (1841) писал: «Всем и каждому известно, что цари высшего парижского общества, некогда называющиеся: hommes à bonnes firtunes, incroyables, dandy, fashionables, и так далее, теперь носят страшные имена львов. Всем также известно, что мы, русские, имеем претензию на европейскую внешность, что мы с изумительной быстротою перенимаем все парижские и лондонские странности и прихоти. Вследствие этого, у нас были некогда денди и фешенебли, теперь у нас есть и львы». Далее И. И. Панаев уверяет читателя, что прозвище онагр для царьков среднего общества перейдет и к нам, и мы скоро привыкнем к нему, как привыкли к странным прозваниям львов» (Панаев, 1888, 2, с. 87, 88). У того же И. И. Панаева в очерке «Литературная тля» (1843): «Львы и онагры александрийского партера, купеческие сынки-кутилы и разные чиновники, обводили небрежно ложи лорнетами и трубками сверхъестественной величины...» (там же, с. 326). У Григоровича в рассказе «Свистулькин»: «Джентльмены, львы и денди попадались (на Невском проспекте. – В. В. ) на каждом шагу,.. лица их выражали беспечность и вместе с тем дышали как бы сознанием, что это было лучшее место и лучший час для прогулки» (гл. 3). У Тургенева в «Рудине»: «Корчагин был красивый молодой человек – светский лев, чрезвычайно надутый и важный» (гл. 12). Там же: «Дарья Михайловна действительно не любила стеснять себя в деревне, и в свободной простоте ее обхождения замечался легкий оттенок презрения столичной
львицы к окружавшим ее, довольно темным и мелким существам» (гл. 2). В «Дворянском гнезде» (1858) (о Варваре Павловне в речи Гедеоновского): «Ведь она, говорят, и с артистами, и с пиянистами, и как там по-ихнему, со львами да со зверями знакомство вела. Стыд потеряла совершенно... » (гл. 2). Ср.: «Варвара Павловна легко выскочила из кареты – только львицы умеют так выскакивать»... (гл. 40). У А. В. Дружинина в «Новых заметках петербургского туриста»: «Я Павел Ильич Бердышов, бывший когда-то первым
львом, первостатейным денди,
неутомимейшимЛовеласом города Петербурга!» (1867, 8, ч. 2, гл. 2).
Слово лев в значении «щеголя, покорителя женских сердец» – укрепилось в литературном русском языке по крайней мере в стилях привилегированных слоев общества и с некоторыми изменениями смысла, вызванными меняющейся социальной обстановкой, дожило до нашего времени.
Опубликовано в сб. «Русский язык. Проблема грамматической семантики и оценочные факторы в языке» (М., 1992) вместе со статьями «Канючить», «Кулак», «Маковая росинка», «Малая толика», «Малина», «Мурло», «Ухажер» под общим названием «Заметки по истории слов и выражений».
В архиве сохранилась рукопись– 8 листков разного формата и машинопись с авторской правкой (5 листков пожелтевшей ветхой бумаги). Текст заметки, по-видимому, относится к концу 30-х – началу 40-х годов (не ранее 1936 г., времени выхода в свет книги «Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников». Л., 1936). Здесь публикуется по оттиску, проверенному по рукописи и по машинописи с авторской правкой, с внесением ряда необходимых добавлений и уточнений. – В.
П.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Малина
В.В. Виноградов
История слов
Малина
МАЛИНА
В современном разговорно-фамильярном стиле слово малина применяется для эмоциональной квалификации чего-нибудь. Оно обозначает: «раздолье, прямо прелесть». Например, у В. А. Гиляровского в очерках «Люди театра» (1941): «Они в другой половине нашей квартиры живут. Не житье им, а малина. Раза три в день пьяны бывают, выспятся и опять лопают» (На Хитровке, с. 143). Ср. у Чехова в рассказе «Беглецы»: «У меня, брат, хорошо, разлю-ли малина». У Тургенева в «Нови»: «Голушкин... гаркнул: – ”Жертвую еще тыщу! – Васька, тащи“. На что Васька вполголоса ответствовал: – ”Малина“». У Н. В. Успенского в «Сценках из сельского праздника» (1858): «Староста начал выкидывать фигуры и руками и ногами. ”Да, – многозначительно произнес один мужик, уставясь в землю лбом, – малина...“ И пошел прочь от толпы». Ср. тут же: «Полведра на нос. Кути малина». Конечно, это значение образует особое самостоятельное слово – малина, которое употребляется в очень ограниченном фразеологическом контексте, обычно при противопоставлении и притом в функции сказуемого. Связать этот омоним с другим словом малина, имеющим значения: 1) Ягодное кустарниковое растение из семейства розоцветных; 2) Ягоды этого растения; 3) Лекарственный напиток из кипятка, настоянного на сушеных ягодах этого растения, – в плане литературной речи не представляется возможным (однако ср. сл. Ушакова, 2, с. 125).
Очевидно слово малина в значении «раздолье, привольное житье» попало в общее просторечие из какого-нибудь жаргона. Известно употребление слова малина в карточном и в воровском арго. В малине – «в выигрыше».
Например, в «Братьях Карамазовых» Достоевского (в речи Ракитина): «Из всего сего действительно может столкновение произойти уголовное. А этого брат твой Иван и ждет, тут он и в малине: и Катерину Ивановну приобретет, по которой сохнет, да и шестьдесят ее тысяч приданого тяпнет. И чем только этот Иван прельстил вас всех, что вы все перед ним благоговеете? А он над вами же смеется: в малине, дескать, сижу и на ваш счет лакомствую» (ч. 1, кн. 1, гл. 7).
См. у В. Гиляровского в очерке «На Хитровке»: «А вчера ночью обход был... Из деловых, как всегда, никого, – в малине отсиделись». См. также: «Дальше в коротких словах он рассказал, что к ним в малину под ночлежкой Бардадыма пришел один ”фартовый“ и сказал, что к писакам богатые гости пришли» (там же, с. 156).
Ср. в брошюре М. М. Кульчицкого: «... Вот вам еще ремиз! – Ничего, отвечал Фабай: – finis coronat opus. – Какой – тут finis – смотрите – я в малине» (Некоторые великие и полезные истины об игре в преферанс, приведенные в систему кандидатом философом П. Ремизовым, СПб., 1843 // Русск. старина, 1908, апрель, с. 206). В очерке А. Чужбинского «Конокрад»: «Пир шел своим порядком. Исправник поел хорошо, выпил еще лучше и засел в преферанс в такую партию, где как говорится ”коси малину“. Все обстоятельства привели его в самое лучшее расположение духа». Ср. «Без этого предисловия исправник ни за что не вышел бы из-за стала, где находился в малине, а у всех еще было почти по сту ремизов».
Заметка ранее не публиковалась. В архиве сохранилась рукопись – 6 ненумерованных листков разного формата. Последовательное изложение заканчивается словами: «В малине – в выигрыше». Далее следуют отдельные примеры, включенные в данную публикацию.
Косвенное отношение к основному тексту имеют следующие выписки:
1. В романе Д. Н. Мамина-Сибиряка «Хлеб» – в речи волостного писаря: «А ты не будь дураком. Эх, голова – малина! У добрых людей так не делается: как ехать к венцу – пожалуйте, миленький тятенька, денежки из руки в руку, а то не поеду».
2. См. у Гиляровского: «А на другой день проснулся на нарах в одной рубашке... Друзья подпустили мне в водку ”малинки“. Даже сапог и шпор не оставили... Как рак на мели» (Люди театра. На Хитровке, с. 151).
Заметка публикуется по рукописи. – В. П.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Лить, отливать пули
В.В. Виноградов
История слов
Лить, отливать пули
ЛИТЬ, ОТЛИВАТЬ ПУЛИ
Выражение пули. лить отмечено в «Словаре Академии Российской» как «простонародное» и определяется так: «Лгать, неправду, небылицу сказывать. Он пули льет» (1822, ч. 5, с. 724). Очевидно, этот идиоматизм сложился уже в первой половине XIX в. Известно, что само слово пуля, свойственное только русскому языку (ср.: укр. и белор. куля – «ядро»; чешск, kula, kule, koule, польск. kula, kulka), распространилось в русском языке не раньше XIV – XVII веков. В этом слове обычно видят результат контаминации заимствованного из польского куля и слова пушка (см. Преображенский, 2, с. 152; ср. также у Бернекера под словом kýla, Berneker, L9, s. 641). Выражение литьпули, слить пулю стало широко употребительным в народно-сказовом и диалогическом стиле художественной литературы, начиная с Гоголя, с 30–40-х годов. В воспроизведении простонародной речи оно встречалось и раньше. Например, у Ершова в сказке «Конек-Горбунок»:
Дай-ка я подкараулю,
А нешто, так я и пулю,
Не смигнув, сумею слить:
Лишь бы дурня уходить.
У Гоголя в «Мертвых душах»: «И наврет (Ноздрев. – В. В. ) совершенно без всякой нужды.., так что слушающие наконец все отходят, произнесши: ”Ну, брат, ты, кажется, уж начал пули лить“ » (т. 1, гл. 4).
У Островского в речи купца Разлюляева из комедии «Бедность не порок»: «Славные штучки Любим Карпыч отмачивает! ха... ха... ха!.. Такие пули отливает, что только люди!» (д. 3, явл. 9).
Выражение пули лить, пули отливать представляет собой дальнейшее развитие цепи выражений – лить колокола, лить пушку.
Н. Гиляров-Платоноввспоминал о быте провинциального городка начала XIX в. «Колокол для народа есть нечто не только священное, но живое; он рассуждает, гневается, упрямится, покорствует. Целым роем мифов окружена его жизнь. Когда его льют, предание повелевает распустить какой-либо слух, чтобы ”гул пошел в народе“. То же водится и при литье пушек, – обычай заимствованный уже от колоколов, которые во всяком случае старше пушек» (Гиляров-Платонов, Из пережитого, кн. 1, с. 12). У А. Милюкова найдем то же объяснение идиомы колокола лить: «У колокольных заводчиков испокон века установилось поверье, что для удачной отливки большого колокола необходимо распустить в народе какую-нибудь нарочно придуманную сказку, и чем быстрее и дальше она разойдется, тем звучнее и сладкогласнее будет отливаемый в это время колокол» (с. 46). Отсюда, когда речь идет о предполагаемом нелепом слухе, употребляется выражение лить колокола. В журнале «Новости» (1901, № 11, 31 мая): «Существует поверье, что когда производится отливка колокола – необходимо пустить какой-нибудь слух, которому поверили бы простодушные обыватели. Чем нелепее выдумка и чем больше ей поверят, тем удачнее произойдет отливка. Поэтому, когда распускают какие-нибудь маловероятные известия, то опытные люди говорят: ”Ну, это, верно, где-нибудь колокола отливают“» (Михельсон, Русск. мысль и речь, ч. 1, 1912, с. 344). В книге Н. Оловянишникова собрано много интересных фактов, относящихся к литью колоколов и к распускаемым по этому случаю самым невероятным слухам (см. Оловянишников, с. 375 и след.).
Выражение лить колокола, в значении «лгать», «рассказывать небылицы», встречается в языке драм Островского. В комедии «За чем пойдешь, то и найдешь» в речи свахи Красавиной: «Мало ли разговору, да всему верить-то нельзя. Иногда колокол льют, так нарочно пустую молву пускают, чтобы звончее был» (д. 2, явл. 1). Ср. там же в речи купчихи Белотеловой: «Ты говоришь, что разбойники на ходулях ходят? Может быть, это колокол льют» (д. 2, явл. 6).
На основе той же профессиональной мифологии (лить колокол, лить пушку) сложился менее распространенный арготизм – брать на пушку, т. е. действовать путем обмана, ложных сообщений. В словаре Ушакова помещено выражение на пушку, которое квалифицировано как «просторечное» и определено так: «бесплатно, даром; обманным путем» (3, с. 1082). Но это толкование едва ли точно. Во всяком случае, характерно, что слово пушкарь в жаргонном употреблении означает рассказчика небылиц, лгуна. В эту же цепь жаргонных выражений, связанных с мифологией литейного дела, входит и идиома лить, отливать пули. Генезис этого выражения и его внутренняя форма были рано забыты. Ср. каламбурное употребление выражения слить пулю в записках Г. Добрынина ( 1784–1785): «Досада, мщение, любовь, оскорбление, важность сана, все это совокупясь, слило против Чирьева такую пулю, от которой бы ему не воскреснуть, если бы она в него попала» (Русск. старина, 1871, т. 4, с. 180).
Интересно, что идиоматическое выражение лить пулю, уже утратившее «внутреннюю форму», ставшее совсем немотивированным, позднее начинает подвергаться переосмыслению в новом направлении. С выражением лить пули в индивидуальной речи сочетается представление о враждебном умысле. Например, у Я. Д. Минченкова в «Воспоминаниях о передвижниках» передается такой разговор с художником С. Г. Никифоровым: « – Подожди, – говорил он мне, – я им отолью вот еще какую пулю! – Кому? – Да всем им, милым товарищам, чорт бы их побрал! – За что же ты их бранишь и что хочешь сказать? – Браню за то, что они большие, а я маленький, а что сделаю, так на зло им построю себе постоянную мастерскую в деревне, как у Малявина, и напишу во какую вещь! Пускай лопнут с досады и зависти! Я уже деньги собираю. Кому бы душу продать – не знаешь? А то чорта упразднили, и не к кому теперь за кредитом обратиться» (с. 223).
Опубликовано в «Докладах и сообщениях Института русского языка АН СССР», вып. 2 (М.; Л., 1948) вместе со статьей «Мракобесие, мракобес» под общим названием «Из истории русской литературной лексики». Кроме машинописи (копии с оттиска опубликованной статьи), в архиве есть рукопись, написанная на 8 листках разного формата. Текст статьи, очевидно, создавался в разное время: в нем есть вставки и дополнения. К стр. 2 рукописи присоединено письмо проф. С. А. Копорского, в котором пишущий сообщает В. В. Виноградову цитату из сочинения А. Милюкова, включенную в настоящую публикацию.
Здесь печатается по машинописи, сверенной и уточненной по рукописи с внесением ряда необходимых поправок.
К выражению лить, отливать пули В. В. Виноградов обращался и в других своих работах. Так, в статье «Основные понятия русской фразеологии» он пишет: «Фразеологические сращения могут быть только омонимичны с соответствующими разложимыми или свободными словосочетаниями. Они абсолютно не зависимы от лексических значений этих омонимов. Ср., например, сращение пули отливать (у Чехова в рассказе ”Месть“: ”Поди-ка, какие пули отливает. В лицо другом величает, а за глаза я у него и индюк, и пузан...“) и профессиональный термин отливать пули....» (Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 126).
О выражении лить, отливать пули см. также комментарий к статье «Благим матом». – В. П.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Медовый месяц
В.В. Виноградов
История слов
Медовый месяц
МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ
Особенно легко и быстро стираются внешние и внутренние признаки «заимствования» с калькированных выражений (Lehnübersetzungen), если их «внутренняя форма» оправдывается семантическим строем и самого русского языка. Выражение медовый месяц (в значении «первый месяц брачной жизни») проникает в русский литературный язык из французского или английского языков в начале XIX в.177. Оно является переводом английского honey moon или франц. la lune de miel (ср. нем. Hönigmonat). Пушкин в «Выстреле» употребляет соответствующее английское выражение в речи графа, оставляя его без перевода: «Пять лет тому назад я женился. – Первый месяц, the honey moon провел я здесь, в этой деревне».
Известно, что влияние английского языка на бытовую речь разных слоев русского образованного общества (за пределами профессиональных, специальных диалектов) становится особенно заметным лишь с десятых – двадцатых годов XIX в. Английские выражения в это время употребляются по большей части как иноязычные цитаты. Ср. у Пушкина в «Евгении Онегине»:
Как dandy лондонский одет...
(1 гл., 4 строфа).
Никто бы в ней найти не мог
Того, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется vulgar...
(8 гл., 15 строфа).
Быть может, именно эта волна английского влияния оживила в стиле высших слоев русского дворянства выражение медовый месяц (the honey moon), уже ранее известное из французских источников (la lune de miel). Во всяком случае, в русском литературном языке 20–30-х годов XIX в. это выражение еще носит отпечаток модного «европеизма».
Но Марлинский, сознательно стремившийся к пополнению запаса русских «крылатых слов» иноязычными, интернациональными фразеологическими оборотами, меткими афоризмами, поговорками, пользуется выражением медовый месяц без указаний его западноевропейского источника. Так, у Марлинского в повести «Фрегат Надежда»: «Она еще в медовых месяцах супружества».
У Гоголя выражение медовый месяц уже употребляется как общелитературное, ставшее ходячим: «Находясь, так сказать, в медовом месяце, сидят они в роде двух ангелочков за чаем» («Мертвые души», 2, 2). У кн. П. А. Вяземского в «Автобиографическом введении» к «Собранию сочинений»: «Сначала медовые месяцы сожития моего с Полевым шли благополучно, работа кипела» (Вяземский, 1878, 1, с. 48). Ср. у Л. Толстого в «Крейцеровой сонате»: « – Так все женятся, так и я женился, и начался хваленый медовый месяц. Ведь название-то одно какое подлое! – со злобой прошипел он». У Мамина-Сибиряка в романе «Приваловские миллионы»: «Медовый месяц для молодой четы Приваловых миновал, оставив на горизонте ряд тех грозовых облачков, без которых едва ли складывается хоть одно семейное счастье» (ч. 5, п. 4).
В 50–60-х годах XIX в. выражение медовый месяц как отдельная фразовая единица речи приобрело новое переносное значение: «первый блаженный период расцвета чего-нибудь, начальный период общественного увлечения чем-нибудь». Ср. выражение Герцена: медовый месяц русского прогресса. В рассказе Н. Златовратского «Старый грешник»: «Ими только что был пережит медовый месяц русского либерализма»178. Ср. также у Б. Маркевича в «Забытом вопросе»: «Кто-то сказал очень верно, что каждое чувство имеет свой медовый месяц».
В этом расширенном переносном значении выражение медовый месяц становится неразрывным фразеологическим единством. Это живое семантическое движение фразы медовый месяц в русском литературном языке XIX в. свидетельствует о том, что она вполне ассимилировалась с чисто русской литературной фразеологией и утратила уже к 30–40-м годам XIX в. все признаки своего заграничного происхождения. Внутренняя форма данного выражения вполне согласовалась с живым переносным употреблением слова медовый (ср. медовые уста, медовая речь и т. п.; ср. также каламбурно-иронический образ: «Сахар Медович Патокин»).
Заметка ранее не публиковалась. В архиве сохранилась машинопись с авторской правкой.
Печатается по машинописи с внесением некоторых необходимых поправок. – М. Л.
* * *
М. И. Михельсон отмечал, что происхождение выражения медовый месяц – персидское и что Вольтер в «Задиге» открывает этот источник. Вольтер пишет: «Задиг узнал по собственному опыту, что первый месяц брака, как сказано в книге Зенд, – есть месяц меда, а другой месяц полыни»: «Le premier mois du mariage, comme il est décrit dans le livre du Zend, est la lune de miel, et... le second est la lune de l"absinthe» (Михельсон, Ходяч. слова, 1896, С. 201).
«Отклик». Литературный сборник, СПб., 1881. С. 252.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Мерцать
В.В. Виноградов
История слов
Мерцать
МЕРЦАТЬ
Семантическая судьба многих «славянизмов» (или «старославянизмов») на русской почве связана с историей русского научного языка. Терминология средневековой науки у восточных славян (так же, как и у южных) опиралась на лексическую базу языка старославянского. Процесс образования русского национального литературного языка, естественно, повлек за собою демократизацию всех стилистических разновидностей литературно-книжной русской речи (ср. высказывания Ломоносова, Шишкова, Пушкина, Гоголя, Герцена о русском научном языке и о русской научной терминологии). Тем не менее историческое значение книжного «славянского» языка в формировании русского научно-делового стиля очень велико и многообразно. В структуре разных специальных ответвлений научной лексики «славянизмы» продолжают играть видную роль (напр., в грамматической терминологии). Однако использование славянизмов в научном языке нередко сопровождалось и сопровождается решительным их переосмыслением, направляющим по новому руслу значений всю последующую жизнь слова. Примером может служить глагол мерцать.
Мерцать в современном русском литературном языке имеет значение: «светиться неровным, колеблющимся светом (а в биологии, сверх того, о ресничных: вибрировать, быстро дрожать, колебаться)».
Между тем, как доказывают этимологические соображения (связь с корнем мьрк – морк: меркнуть, сумерки, морока, морочить и т. п.; ср. сумрак и т. п.) и старинное употребление, первоначальным значением слова мерцать было «темнеть, меркнуть, тускнеть»: «мьрцати – мерьцати, мерцаю – меркнуть; темнеть. Свет не мьрьцаяя. Сб. 1076. Ср. немьрцаемый – немеркнущий» (см. Срезневский, 2, с. 231–232). В Словаре ц-сл. яз. Востокова этого слова нет.
Для семантической истории глагола мерцать в русском языке не безразличны показания других славянских языков, особенно чешского, нижнелужицкого и словенского.
В чешском языке глагол mrkatiи mrkaviti значат: 1. смеркаться, становиться темным... v ocich mu mrkalo; 2. моргать, щурить, хмурить, напр. Mrkal očima, ukazuje k jeskyni. Aesop. 3. дремать, напр. stařec mrká (Kott). Ср. значения слова mrknuti. В нижнелужицком myrkaś и merkaś, myrkuś и merknuś, myrkotaś и merkotaś обозначают: «1. (act.) моргать, мигать, рябить (в глазах), сверкать (schimmern, flimmern, glitzern), откуда – делать быстрое движение глазами, ушами, хвостом; 2. (reflex.) myrkaś se темнеет, смеркается (dunkel werden, dämmern), (Muka).
В словенском глаголы mřkati и mrkévati обозначают: 1) становиться темным; 2) мигать, моргать, жмурить, щурить (Pleteršnik).
Таким образом, в этих языках у семантемы мерк – мерц-, наряду с основным значением – «темнеть, тускнеть, смеркаться» – есть второе значение – «мигать, моргать», откуда производные: «рябить в глазах, делать быстрое движение (глазами и т. п.), дремать»179.
Но в русском языке основное значение слова мерцать – «темнеть, тускнеть» так или иначе дожило до конца XVIII века180. Правда, в «Словаре Академии Российской» 1789–1794 (ч. 4, с. 302–303) самого слова мерцать не приведено. Но указан славянский глагол омерцати – «тускнеть, темнеть, несколько меркнуть» и отмечены торжественно-книжные эпитеты: «немерцающий и немерцаемый... – «всегда блестящий, непомрачаемый». Немерцающий свет. Немерцаемая слава». Ср. у Державина в «Изображении Фелицы»:
Тобою царства возрастают,
Твое орудие цари;
Тобой они и померцают181
Как блеск вечерния зари!
В «Словаре Академии Российской» 1806–1822 (ч. 3, с. 752) уже прямо указаны: «Мерцание... Помрачение, потемнение. Мерцать... Сл(авенское). Темнеть, меркнуть». Почти та же семантическая характеристика слова мерцать неизменно повторяется в церковнославянских словарях. Например, в «Церковно-славянском словаре» Дьяченко: «Мерцати – меркнуть, терять свет, блеск» (с. 303).
Для исторической судьбы слова мерцать очень показательно, что в языке Карамзина сам этот глагол и производные от него слова употребляются в старом, классическом значении. Например, в статье «Что нужно автору»: «Дарования его сияли светом немерцающим» (Карамзин, 1820, 7, с. 14). В статье «Нечто о науках, искусствах и просвещении»: «Вступили в те, давно истлевшие леса, в которых человечество, по словам твоим, о Руссо, блаженствовало в физическом и душевном мерцании» (там же, с. 22). В послании «Мелодор к Филалету»: «Царства разрушались, народы исчезали; из праха их, подобно как из праха фениксова, рождались новые племена, рождались в сумраке, в мерцании» (там же, с. 98); «падем в могилу и закроемся тихою землею...
Там, там за синим океаном,
Вдали, в мерцании багряном,
там венец бессмертия и радости ожидает земных тружеников» (там же, с. 116).
В статье «Деревня»: «Нахожу Томсона – иду с ним в рощу, и читаю – кладу книгу подле малинового кусточка, смотрю на высокие дерева, на густую зелень ветвей, которая, при мерцающем (т. е. тускнеющем. – В. В.) свете солнца, из тени в тень переливается» (там же, с. 120–121). «По светлому небу катится вечернее солнце в тихом великолепии и в кротком величестве. Уже достигает оно до врат Запада – мерцает за тонким, златоволнистым облаком – растопляет его лучами своими – является снова во всей полноте, бросает на землю блеск и сияние – и скрывается» (там же, с. 123–124).
Эти два последних примера показывают, что в слове мерцать к значению «темнеть, тускнеть» – в применении к светилам – мог фразеологически примешиваться смысловой оттенок колеблющегося, переливчатого, неровного сияния.
У Батюшкова в стихотворении «Мечта»:
Когда на западе зари мерцает луч
И хладная луна выходит из-за туч.
В «пиеске» тринадцатилетнего Алекс. И. Тургенева, написанной им 14 ноября 1797 г.: «Сижу один в своей комнате; глаза мои смыкаются, вижу из окошка бледномерцающий свет фонарей. Все вокруг меня спит» (А. Тургенев. Письма, с. 7). В «Похвальном слове князю Пожарскому и Кузьме Минину (1807): «Слова... подобно северному сиянию на краю атмосферы мерцающему» (Сухомлинов, вып. 4, с. 462).
Но для рельефного выделения этого оттенка нужен был дополнительный семантический толчок, чтобы резко отдалить слово мерцать от меркнуть.
Как «высокий» славянский синоним глагола меркнуть, слово мерцать рассматривается во всех иноязычных словарях XVIII в. и первой трети XIX в., изданных с русским переводом. Например, в лексиконе И. Татищева (1798, 2, с. 216) глагол s"obscurcir обставлен такими русскими параллелями: тмиться, мерцать, меркнуть, темнеть, помрачаться, сделаться темным. В словаре Ф. Рейфа (1, с. 554) мерцать с пометою – «славянизм» ставится в синонимический ряд с меркнуть и переводится на французский язык через s"obscurcir, s"offusquer, s"élipser182.
Но, по-видимому, в научном языке началаXIX в. более отчетливо сложилось новое значение слова мерцать, явившееся расширением и видоизменением смутных намеков на тусклое, меркнущее, неровное, переливчатое сияние, которые обозначались в старом употреблении этого слова. Во всяком случае словарь 1847 г. (2, с. 299) уже так определяет значения этого слова: «1) Слабо сиять, угасать, омрачаться, меркнуть; 2) в минералогии: отбрасывать свет, блестеть в некоторых точках. Авантурин мерцает золотым цветом».
В полном соответствии с этими значениями слово мерцание получает такую семантическую характеристику: «1) Борьба света с мраком, угасание, ослабевающее сияние; 2) В минералогии: блистание в некоторых точках, перемешанных с точками тусклыми или темными».
Несомненно, в этом словаре уже нашел отражение семантический сдвиг, происшедший в слове мерцать в начале XIX в. В словаре П. Соколова (ч. 1, с. 1389) эти новые значения слова мерцать еще не отмечены.
Однако не лишено значения то обстоятельство, что в «Словаре минералогическом» Севергина слово мерцать не использовано как минералогический термин. Очевидно, в то время новое значение слова мерцать еще не определилось. Акад. Севергин вследствие отсутствия подходящего термина был вынужден прибегать к таким описаниям переливчатого блеска минералов: «серебристого цвета, мало светящиеся, просиявающие чешуйки слюды» (австральный песок, с. 6); авантурин – «камень, отливающий золотого цвета искрами» (с. 1); «лучистый камень стекловатый внутри более или менее светится стекловатым блеском» (с. 664) и т. п.
Таким образом, в минералогии слово мерцать могло приобрести новое значение в самые первые десятилетия XIX века, во всяком случае, не позднее десятых годов, так как есть бесспорные свидетельства об употреблении мерцать в значении «просвечивать, издавать переливчатый блеск» с конца XVIII – начала XIX в.
Надо думать, что развитие специальных применений слова мерцать в минералогии, в астрономии, позднее в биологии было тесно связано с общими семантическими колебаниями его употребления в литературном языке.
Во всяком случае, показателен тот факт, что новое значение мерцать сразу в первые же десятилетия XIX в. подхватывается поэтическим языком. Оно обнаруживается в применении к звездам, к утренней и вечерней заре, к утру, к глазам. Например, у Раича в переводе «Георгик» Вергилия (1821):
Горит ли чистый свет с денницей молодой,
Иль в час, как блеск его мерцает за горой...
В «повести странного содержания» «Дева безмолвия» (перевод с немецкого, М., 1823): «Бледная луна едва мерцала сквозь гонимые ветром облака» (ч. 1, с. 1). «Мерцавший свет, по-видимому, показывал ей место, где обитали люди» (ч. 1, с. 4). Ср. также: «Вдруг увидел слабое мерцание света» (ч. 2, с. 210). «Темные, меланхолические глаза Фаустины, устремлявшиеся на меня с скромною страстию, смотрели теперь подобно слабо мерцающим звездам в пурпуре солнечного захождения» (ч. 1, с. 114).
Ср. у Пушкина:
Напрасно поздняя зарница
Мерцает в темноте ночной,
Иль в зыбких облаках денница
Разлита пламенной рекой.
(«Окно», 1816, перв. ред. )
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
(Вакхическая песня)
Ее глаза то меркнут, то блистают
Как на небе мерцающие звезды.
(Как счастлив я..., 1826)
Все тихо. На Кавказ идет ночная мгла,
Мерцают звезды надо мною.
(На холмах Грузии лежит ночная мгла, перв. черновая
редакция)
Ср. в 30-х годах XIX в. у Бенедиктова:
С тех пор, тоскуя, небо ночи
Наводит там– в немой дали
Свои мерцающие очи
На лоно сумрачной земли.
(Прости)
Новое употребление и переосмысление слова мерцать183, определившееся в десятых годах XIX в., вызвало резкий протест со стороны А. С. Шишкова. В письме к А. X. Востокову (от 5 июня 1820 г.) он возмущался: «Хотя бы сам Аполлон сказал мерцающее утро, я бы из языка доказал ему, что мерцающее есть смеркающееся, и что утро не может быть смеркающимся (Переписка А. X. Востокова // Сб. ОРЯС АН, т. 5, вып. 2, 1879, с. 37). А. С. Шишков по поводу стихов Раича из перевода «Георгик» Вергилия:
Горит ли чистый свет с денницей молодой,
Иль в час, как блеск его мерцает за горой,
И утру ясному уступят мраки нощи...
– писал И. И. Дмитриеву от 13 сент. 1821 г.: «Когда «при уступающих утру мраках блеск мерцает за горой», то глагол мерцает должен значить: сияет, светится; но откуда вопреки языку дано ему сие значение? Меркну, мерцаю, померкаю, померцаю, смеркаюсь суть слова, происходящие от мрак и значащие помрачение, потухание света, а не сияние. Каким же образом по утру блеск «молодой денницы», т. е. восходящего солнца, мерцает, когда глагол сей по разуму языка значит: меркнет, потухает, становится мраком» (Шишков, Записки, 2, с. 357, 358).
Востоков вполне согласился с мнением Шишкова «об ошибочном употреблении слова мерцающий в значении: рассветающий или просвечивающий вдали, в тумане». Вместе с тем Востоков высказал блестящую догадку о происхождении нового значения: «Слово сие введено таким образом в употребление вероятно переводчиками с немецкого, по аналогии слова: dämmern, которое значит: 1) смеркаться, 2) рассветать, и Abenddämmerung – сумерки» (Переписка А. X. Востокова, с. 38). Однако, семантический толчок со стороны немецкого языка мог лишь ускорить и обострить развитие тех смысловых возможностей и оттенков, которые уже раньше наметились в русском употреблении глагола – мерцать.
Опубликовано в Уч. зап. Моск. пед. дефектол. ин-та (т. 1, 1941) в составе большой статьи «Лексикологические заметки» вместе с статьями об истории слов и выражений витать, животрепещущий, злободневный, втереть очки, квасной патриотизм. Сохранился более полный машинописный экземпляр с авторской правкой, не вошедшей в опубликованный текст. Здесь печатается по этому машинописному экземпляру с добавлениями нескольких цитат из художественной литературы, сохранившихся в архиве на отдельных очень ветхих рукописных листках. – Е. К.
* * *
См. статью Н. Н. Зарубина. Заря утренняя или вечерняя (Из комментария к «Слову о полку Игореве») // Тр. Отд. древнерусск. лит-ры АН, т. 2, 1935. С. 111–113.
Бросается в глаза отсутствие слова мерцать в азбуковниках, в словарях Л. Зизания, Памвы Берынды и Фед. Поликарпова, в «Синониме словяноросской», в «Русском словотолке» Курганова, вообще во всех словарях до «Словаря Академии Российской» 1806–1822. Но сделать отсюда какой-нибудь исторический вывод опасно.
(Первоначально: померкают).
Ср. там же: мерцание – obscurcissement; немерцающий и немерцаемый – qui ne se ternit pas, toujours brillant, inaltérable, indéfectible; немерцающий свет – lumière inextinguible, немерцающая слава – gloire inaltérable.
Отсюда замерцать – «засветиться». Например, у Тургенева в рассказе «Конец Чертопханова»: «Глаза Чертопханова медленно раскрылись... Что-то замерцало в их тусклой белизне, подобие взора в них проявилось...».
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Истошный (голос)
В.В. Виноградов
История слов
Истошный (голос)
ИСТОШНЫЙ (ГОЛОС)
Среди областных народных слов, бытующих в словаре русского литературного языка, есть былые книжно-славянизмы. Их не всегда сразу узнаешь, так как некоторые из них подверглись морфологической деформации. Таково, например, слово истошный.
В современной разговорной речи нередко употребляется выражение истошный голос: вопить, кричать истошным голосом. В этом контексте истошный обозначает «отчаянный, дикий». Вообще же говоря, слово истошный современному языку чуждо. Оно является лишь компонентом фразеологического сращения истошный голос (но ср. истошный крик). Звуковой облик формы истошный связывает ее с живой народной – и притом московской или южновеликорусской – речью. В книжном стиле это слово произносилось бы источный. В словаре Даля это выражение помещено в гнезде, связанном с глаголом истекать – истечь: « Исто́чный, истекающий, к истеку, истоку относящийся. Исто́чная вода, ключевая, родниковая, живцовая. Кричать источным голосом или в источный голос, моск. смб, диким, отчаянным, последним, предсмертным, благим матом; ошибочно высточным» (см. сл. Даля 1881, 2, с. 59). Ср. у П. И. Мельникова-Печерского в романе «В лесах»: «”Заревела в источный голос“ – отчаянный, безнадежный; последний» 149. Ср. также в рассказе И. А. Кущевского «Новый солдат» [в речи солдатской женки Матрены Дмитриевой]: «Ребенок источно кричит – умирает» (Кущевский, с. 52). Таким образом, до половины XIX в. выражение источный голос расценивалось как народно-областное. И действительно: оно не нашло себе места ни в словарях Академии Российской, ни в словаре 1847 г. Очевидно, оно еще не имело общего распространения в живой устной речи, еще не было общеразговорным. Оно было помещено сначала в «Опыте областного словаря 1852 г.»: « Исто́чный, ая, ое, пр. Дикий, необыкновенный. Источный голос. Моск. Верейск.» (Опыт обл. влкр. сл., с. 76). Впрочем, в «Записках» известного поэта, переводчика и революционно-демократического публициста М. Ил. Михайлова (1861–1862) читаем: «Наконец, сенаторы изготовились к произнесению мне приговора. Обе половинки дверей в комнату из заседания были отворены, позвали приехавших со мною жандармов, велели им обнажить палаши и поставили их по сторонам двери на пороге. Позвали меня. Обер-секретарь Кузнецов, с бумагою в руках, стоя по ту сторону порога, указал мне на него и сказал: – Остановитесь тут. Я стал между жандармами, и Кузнецов начал чтение своим источным и торжественным голосом. Он мог бы быть хорошим дьяконом» (Михайлов, с. 77). См. у него же: «Ямщик вдруг вскочил на козлы, крикнул на лошадей в источный голос, и лошади, вероятно, с испугу помчались» (там же, с. 93).
Между тем образ, лежащий в основе этого выражения, был широко распространен и в древнерусской письменности. В «Хождении Арсения Селунского» встречается фраза «глас истечет», привлекшая внимание А. В. Маркова, который и сопоставил с ней выражение источный голос. Марков признал это выражение чисто русским (Марков А. В. Родина паломника Арсения Селунского// РФВ, 1914, № 2, с. 557). Однако это слово могло возникнуть лишь в книжном языке. Оно носит явную печать книжно-славянизма. Оно так же относится к глаголу истечь (ср. источать), как проточный (проточная вода) к протечь. Между тем глаголы истечь и источить «излить» – старославянского происхождения (ср. по истечении времени; истекший; ср. русский вытечь). Следовательно, и в слове источный можно видеть книжно-славянское выражение, хотя и укоренившееся на русской почве (ср. Срезневский, 2, с. 1152–1153).
Опубликовано в сборнике «Этимология. Принципы реконструкции и методика исследования» (М., 1964) вместе со статьями «Начитанный, начитанность», «Переживание», «Интеллигенция», «Пресловутый», «Дотошный» под общим названием «Историко-этимологические заметки. II».
В архиве сохранилась рукопись на четырех листках разного формата. Здесь в заметку внесена цитата из «Записок» М. Ил. Михайлова, отсутствующая в первой публикации. – В. П.
* * *
Проф. Е. Ф. Будде ошибочно относил это выражение к северновеликорусским (см. Будде Е. Ф. Сочинения П. И. Мельникова (Андрея Печерского), как лексический материал русского литературного языка // Zbornik u slavu Vatroslava Jagica. Berlin, 1908, с. 227).
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Канючить
В.В. Виноградов
История слов
Канючить
КАНЮЧИТЬ
Забвение внутренней формы, напр., наблюдается в слове канючить.
В современном разговорно-фамильярном употреблении этот глагол, означающий: «надоедливо клянчить чего-н.,» «надоедать навязчивыми, неотступными просьбами о чем-нибудь, жалобами на что-н.», лишен образа, хотя и очень экспрессивен. Образ, лежащий в основе его, мотивировка его значения непосредственно неощутимы. Дело в том, что слово канюк, от которого произведен глагол канючить, не входит в общую норму литературного словоупотребления. Оно кажется или социальным, или областным. Как известно, родственные слова с основой кан"– широко распространены во всех славянских языках, кроме болгарского (укр. канюк, каня, канюка; блр. коня, канькаць; словин. kanja, kanjec «ястреб»; серб. шка́ньац «ястреб»; чеш. káпě «сарыч, мышатник»; польск. kania «коршун, курятник»; kaniuk «кобчик, сокол») (см. Преображенский, 1, с. 293). А. А. Потебня связывал эти слова с корнем *kап- «звучать» (ср. санскритск. kakás – "цапля"; kvánati – «звучит, звенит», латинск. сапо– «пою» и т. п. (см. Потебня. К ист. звуков русск. яз., 1881, с. 19 и след.). Следовательно, канючить проникло в литературный язык из живой народной русской речи. Слова канюк и канючить были употребительны в русском литературном языке XVIII в. Они отмечены словарями АР (см. сл. АР, 3, с. 55) и словарем 1847 г. (см. сл. 1847, 2, с. 160). Слово канюк обозначало: род небольшого филина; хищную птицу, похожую на ястреба, крик которой напоминает плач. У Даля читаем: «Каня плачет, у Бога пить просит, говорит поверье в засуху, утверждая, что каня пьет лишь дождевую воду» (сл. Даля 1881, 2, с. 86). На основе этого значения возникает экспрессивно-переносное – в применении к человеку: «Безотвязный проситель, попрошайка, клянча» как выражается Даль (там же). См. в статье В. Н. Добровольского «Звукоподражания в народном языке и в народной поэзии»: «Сарыч, или канюк, по-белорусски канюх, как и сивограк, большой любитель лесных опушек, отъемников и лугов, на которых растут высокие деревья. Канюк перед дождем кричит: пить, пить! чаю, чаю!» Канюкой в Смоленском уезде называется «неотступный и надоедливый проситель, попрошайка». Канючить – «просить чего неотступно», ”душу вынимать“ просьбами» (Этнограф. обозр., 1894, № 3, с. 90). Ср. еще у Н. Я. Озерецковского: «В Старой Русе середа и пятница дни весьма неприятные и тягостные от бродяг, приходящих в город из всего округа не просить, а требовать милостыни всякого рода, по заведенному там обыкновению. Не успеет хозяйка дома оделить копейками мужиков, баб, девчонок, ребятишек и пр., как тотчас приходят к окну другие, канюки, которым нет счету, столько их по середам и пятницам в городе таскается. В другие дни их не бывает. Бродяги сии не отходят от дому, разве отгонить их тем, когда позовешь мужика покопать в огороде землю, а женщину или девку вымыть пол в горнице...».
На этом фоне становится прозрачной прежняя внутренняя форма глагола канючить. У Даля указано областное вологодское его значение: «визжать, плакать или плакаться» (см. сл. Даля, 1881, 2, с. 86). В словаре 1847 г. он истолковывался так: «просить неотступно, или унывным голосом, надоедать просьбами» (сл. 1847, 2, с. 160). Ср. еще у Даля: «Поканючь еще, авось выканючишь. Проканючил весь день. Доканючился до тумака» (сл. Даля, там же). См., напр., у Н. Г. Помяловского в очерке «Зимний вечер в бурсе» (о Хоре): «Это был нищий второуездного класса, и мастер же он был кальячить. Узнав, что у товарища есть булка или какое-нибудь лакомство, он приставал к нему как с ножом к горлу, канючил и выпрашивал до тех пор, пока не удовлетворят его желание» (Помяловский, 1912, 2, с. 27).
Но при отсутствии слова канюк в общелитературной норме современное живое употребление не вкладывает в глагол канючить никакого образа, никакой внутренней формы. Таким образом, внутренняя форма слова погасает по мере того как слово становится прямым ярлыком предмета, явления, понятия, становится немотивированным знаком значения и теряет свою образность, свой переносный смысл. Но в новом окружении, в творческом применении любое слово может опять приобрести внутреннюю форму и сделаться поэтическим образом. Строй и оттенки внутренней формы определяются контекстом употребления слова, его фразовым окружением, ситуацией его применения.
Опубликовано в кн. «Русский язык. Проблемы грамматической семантики и оценочные факторы в языке (Виноградовские чтения XIX – XX)» (М., 1992) вместе со статьями «Кулак», «Лев», «Маковая росинка», «Малая толика», «Малина», «Мурло», «Ухажер» в разделе «Приложение» под общим заголовком «В. В. Виноградов. Заметки по истории слов и выражений».
В архиве сохранилась рукопись на 3-х листках пожелтевшей бумаги разного формата. Здесь в текст включена выписанная автором на отдельном листке цитата из статьи В. К. Добровольского.
Слово канючить В. В. Виноградов упоминает в статье «Толковые словари русского языка». «В словаре 1847 г. очень немного слов непосредственно связано с просторечием. От просторечия, с одной стороны, отличается стиль простого обыкновенного разговора, а с другой стороны, ему противопоставляется широкая область простонародного языка. К ней относится не только крестьянская и мещанская лексика, но и фамильярно-вульгарные слова, а также частично словарь народной поэзии. Например, просторечными называются такие слова и выражения: лягуха (то же, что лягушка), матка (то же, что мать: ”Ну, что ты это, матка, затеяла“) [2, 291]; мать (дружеское название всякой женщины: ”Что ты, мать моя, не весела“) [2, 291]; махать – споро, проворно что-нибудь делать (”Мигом намахал две страницы“) [2, 292); машистый (роскошный, мотоватый) [2, 292], метла (хвост кометы) [2, 301]; моклак [2, 317]; молчком [2, 321] и т. д. Простонародными признаются, например, канючить, каплюжка (пьяница), карапузик, картошка, каторга (в значении: тяжкое и горестное житье); клево (выгодно – из воровского и офенского, торгового жаргона: ”клево продать товар“); княгиня [в значении: новобрачная; из свадебных песен (ср. также княжий пир)]; козюля (змея), кока (яйцо), колелый, конаться, конопатый, корнать, окорнать, косушка, купило (деньги), лафа, лихач, лыка не вяжет, майданить, майданщик, мало-мальски, малыш, мальченко, мамон, мастак, мастачить, маячить, маяться, миляга, мироед, молодуха, моркотно, морковать, мохноноша и т. д.» (Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 221–222). – В.
П.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Квасной патриотизм
В.В. Виноградов
История слов
Квасной патриотизм
КВАСНОЙ ПАТРИОТИЗМ
Выражением квасной патриотизм метко обозначено общественное явление, противоположное истинному патриотизму: «упрямая, тупая приверженность к бытовым мелочам национального быта» (см. Ушаков, 1, с. 1346).
Образ, легший в основу этого выражения, внутренняя форма этой фразы раскрываются в таких стихах поэта Мятлева, автора «Сенсаций и замечаний г-жи Курдюковой»:
Патриот иной у нас
Закричит: «дюквас,
дюквас,
Дю рассольник огуречный»,
Пьет и морщится сердечный;
Кисло, солоно, мове,
Ме се Рюс, э ву саве:
Надобно любить родное,
Дескать, даже и такое,
Что не стоит ни гроша!150
Намекая на ту же этимологию выражений квасной патриотизм, квасной патриот, В. Г. Белинский писал К. Д. Кавелину (22 ноября 1847 г.): «Терпеть не могу я восторженных патриотов, выезжающих вечно на междометиях или на квасу да каше» (Белинский 1914, 3, с. 300; ср. сл. Грота – Шахматова, 1909, т. 4, вып. 3, с. 710).
Ср. в «Евгении Онегине» Пушкина:
Им квас как воздух был потребен.
Потребность в ироническом «крылатом слове» для обозначения фальшивого, показного официального и в то же время мелочного «русофильства» – в отличие от глубоко прочувствованного народного патриотизма – особенно остро выступила в начале XIX в. в период Отечественной войны с французами и последовавших за нею политических движений среди революционно настроенной русской интеллигенции.
В «Рославлеве» Пушкина так характеризуются новоявленные великосветские патриоты этого времени: «...гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французский табак и стал нюхать русский; кто сжёг десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита, а принялся за кислые щи151. Все закаялись говорить по-французски». Тот же внешний, фарисейский патриотизм осмеивается Пушкиным и в русском дворянском быту 20–30-х годов XIX в.: «Некоторые люди... почитают себя патриотами, потому что любят ботвинью и что дети их бегают в красной рубашке» (Пушкин, «Отрывки из писем, мысли и замечания», 1949, т. 11, с. 56).
П. А. Вяземский также боролся против лицемерного, модного, слепого преклонения перед всем национальным, русским (см. «Моск. телеграф», 1826, ч. 7, с. 185; ср. также «Моск. телеграф», 1829, ч. 25, с. 129).
Ср. у В. А. Жуковского в эпиграмме:
Наевшись щей, напившись кваса,
Их разобрал патриотизм...
(Соловьев
Н.,2, с. 64).
Вот для характеристики такого обрядового патриотизма и таких формалистов национального благочиния появились в «Московском телеграфе» второй половины 20-х и вошли в широкий литературный оборот в 30-е годы выражения квасной патриотизм, квасной патриот. Они затем расширили и углубили свое значение и применение, став острым, презрительно ироническим прозвищем как официального, казенного патриотизма сторонников политики Уваровых и Бенкендорфов, опиравшейся на лозунг «православие, самодержавие, народность», так и реакционного народничества славянофилов.
Вопрос об авторе, изобретателе выражения квасной патриотизм до сих пор еще остается спорным. Впрочем, вопрос об авторстве этого выражения все более и более склоняется в сторону П. А. Вяземского, хотя и для его конкурента – Н. А. Полевого тоже сохраняются веские шансы на первичное изобретательство в этом фразеологическом кругу. М. И. Михельсон в своих сборниках «ходячих и метких слов» не интересовался временем рождения и обстановкой распространения слова. По поводу выражения квасной патриотизм, квасной патриот он лишь отметил случаи их употребления в романе П. Д. Боборыкина «Китай-город», в «Воспоминаниях» известного составителя французско-русских и русско-французских словарей Н. Макарова, в «Литературных и житейских воспоминаниях» И. С. Тургенева и в «Сенсациях г-жи Курдюковой» Мятлева (Михельсон, Свое и чужое, 1912, с. 331). Таким образом, самая ранняя хронологическая грань, устанавливаемая этим материалом из истории употребления выражений квасной патриотизм, квасной патриот, относится к 40-м годам XIX столетия.
Займовский в своей книге «Крылатое слово» (с. 179) сопровождает объяснение выражения квасной патриотизм такими хронологическими справками об его происхождении: «Впервые слово квасной патриотизм употреблено было, кажется, А. Н. Мухановым в июле 1832 г., в его ”Дневнике“. Тургенев впервые употребил его в 1852 г., по сообщению Авдотьи Панаевой». Эти замечания лишены всякого основания. Так как выражение квасной патриотизм уже в 30–40-х годах глубоко вошло в язык Белинского и Гоголя, то оно было, конечно, обычным и для языка юного Тургенева. Авдотья Панаева рассказывает в своих воспоминаниях о такой беседе между Тургеневым и Некрасовым. Тургенев превозносит европеизм. «Я... квасного патриотизма не понимаю. При первой возможности убегу без оглядки отсюда, и кончика моего носа не увидите!». Некрасов: «В свою очередь и ты предаешься ребяческим иллюзиям. Поживешь в Европе, и тебя так потянет к родным полям и появится такая неутолимая жажда испить кисленького, мужицкого квасу, что ты бросишь цветущие поля и возвратишься назад, а при виде родной березы от радости выступят у тебя слезы на глазах» (Панаева, 1928, с. 282).
Кроме того, есть веские факты, решительно опровергающие гипотезу об участии Муханова в создании выражения квасной патриотизм. Наиболее серьезными претендентами на авторское право в отношении этого остроумного изречения являются Н. А. Полевой и кн. П. А. Вяземский. В. Н. Орлов в своей статье «Николай Полевой – литератор тридцатых годов» пишет: «По-видимому, Полевому принадлежит честь изобретения крылатого словца квасной патриотизм; во всяком случае, оно вышло из редакции ”Московского телеграфа“ и имело в виду именно тот официальный патриотизм Уваровых и Бенкендорфов, который нашел свое выражение в знаменитой триаде: ”православие, самодержавие, народность“» (Полевой Н., Материалы, с. 33). Действительно, Н. А. Полевой не раз в «Московском телеграфе» употреблял это выражение, а в предисловии к своему известному роману «Клятва при гробе Господнем» (1832) он пользуется им как своею собственностью. Тут в качестве предисловия помещен воображаемый «Разговор между Сочинителем русских былей и небылиц (т. е. Полевым. – В. В.) и Читателем». И читатель, упрекая сочинителя в предубеждении против всего русского, приписывает ему выражение квасной патриотизм: «...вы терпеть не можете ничего русского, не понимаете, или не хотите понимать – даже любви к Отечеству, и называете ее – квасным патриотизмом! (с. 8). Сочинитель, не отрицая своих прав на это выражение, отвечает: «Квасного патриотизма я точно не терплю, но Русь знаю, Русь люблю, и – еще более, позвольте прибавить к этому – Русь меня знает и любит» (с. 9)152.
Любопытно, что еще до выхода в свет романа «Клятва при гробе Господнем» выражение квасной патриотизм фигурировало в иронических заметках о Н. А. Полевом с явным намеком на него как на автора. Фразы: квасной патриотизм, квасной патриот были тесно ассоциированы в 30-е годы с «Московским телеграфом» и, вероятно, с Полевым как их изобретателем. Так, в «Молве» (1831, № 48, с. 343) напечатана заметка Кораблинского «Любопытная новость», содержавшая злостный донос на либерализм Н. А. Полевого, на мятежный дух его писаний: «Если находятся еще в России квасные патриоты, которые наперекор Наполеону почитают Лафайэта человеком мятежным и пронырливым, то пусть они заглянут в № 16 ”Московского телеграфа“ (на 464 стр.) и уверятся, что ”Лафайэт самый честный, самый основательный человек во Французском королевстве, чистейший из патриотов, благороднейший из граждан, хотя вместе с Мирабо, Сиесом, Баррасом, Баррером и множеством других был одним из главных двигателей революции“; пусть сии квасные патриоты увидят свое заблуждение и перестанут Презренной клеветой злословить добродетель!» 153.
Мнение о том, что Н. А. Полевой изобрел выражение квасной патриотизм, крепко держалось и в некоторых кругах русской интеллигенции 40-х годов. Н. В. Савельев-Ростиславич в «Славянском сборнике» (СПб., 1845, с. LXXXV) так иронизировал над Полевым: «Сметливый журналист, ради потехи почтеннейшей публики, особенно из недоучившихся купеческих сынков, придумал особое название квасного патриотизма и потчивал им всех несогласных с Рейнскими идеями, перенесенными целиком в ”Историю русского народа“».
Однако сам Н. А. Полевой нигде открыто и прямо не объявлял себя «сочинителем» выражения квасной патриотизм. Между тем есть авторитетные, не вызывающие никаких возражений свидетельства людей 20-х – 30-х и 40-х годов и о том, что честь остроумной находки этого нового слова принадлежит кн. П. А. Вяземскому. Например, В. Г. Белинский неоднократно подчеркивал, что Вяземский, а не Полевой изобрел выражение квасной патриотизм. Так, в рецензии на «Славянский сборник» Савельева-Ростиславича Белинский писал: «Мы понимаем, что название квасного патриотизма, по известным причинам, должно крепко не нравиться г. Савельеву-Ростиславичу; но, тем не менее, остроумное название это, которого многие боятся пуще чумы, придумано не г. Полевым, а князем Вяземским, – и, по нашему мнению, изобрести название квасного патриотизма есть большая заслуга, нежели написать нелепую, хотя бы и ученую, книгу в 700 страниц. Мы помним, что г. Полевой, тогда еще не писавший квасных драм, комедий и водевилей, очень ловко и удачно умел пользоваться остроумным выражением князя Вяземского... против всех тех непризнанных и самозванных патриотов, которые мнимым патриотизмом прикрывают свою ограниченность и свое невежество и восстают против всякого успеха мысли и знания. Со стороны г. Полевого это заслуга, которая делает ему честь» (Белинский 1875, 9, с. 425).
Еще раньше (в 1840 г.) в статье о стихотворениях Лермонтова Белинский тоже употребил выражение квасной патриотизм со ссылкой на автора – Вяземского: «Любовь к отечеству должна выходить из любви к человечеству, как частное из общего. Любить свою родину значит – пламенно желать видеть в ней осуществление идеала человечества и по мере сил своих споспешествовать этому. В противном случае патриотизм будет китаизмом, который любит свое только за то, что оно свое, и ненавидит все чужое за то только, что оно чужое, и не нарадуется собственным безобразием и уродством. Роман англичанина Морьера ”Хаджи-Баба“ есть превосходная и верная картина подобного квасного (по счастливому выражению кн. Вяземского) патриотизма» (Белинский, 1874, 4, с. 266). Ср. также в рецензии Белинского на «Сочинения кн. В. Ф. Одоевского» (1844): «Остроумному и энергическому перу князя Одоевского много дали бы материалов одни так называемые ”славянолюбы“ и ”квасные патриоты“, которые во всякой живой, современной человеческой мысли видят вторжение лукавого, гниющего Запада» (Белинский, 1875, 9, с. 66). Ср. также свидетельство М. П. Погодина в примечании к статье И. Кулжинского «Полевой и Белинский» (газета «Русский», 1868, № 114, с. 4).
Знаменательно, что сам Вяземский, очень самолюбивый, тщеславный и щепетильный в вопросе о патенте на каламбур или остроту, открыто заявил о своем авторстве в отношении выражения квасной патриотизм. Он указал точно время, повод и условия возникновения этого выражения. Оно появилось в 1827 году154. Оно было подсказано Вяземскому не только русским бытом, но и французским остроумием. В «Письмах из Парижа» (3, 1827), напечатанных в «Московском телеграфе» за 1872 г. по поводу книги M. Ancelot о России, Вяземский пускается в такое рассуждение о патриотизме: «Многие признают за патриотизм безусловную похвалу всему, что свое. Тюрго называл это лакейским патриотизмом, du patriotisme d"antichambre. У нас можно бы его назвать квасным патриотизмом» (Вяземский 1878, 1, с. 244). И к этому выражению делается примечание: «Здесь в первый раз явилось это шуточное определение, которое после так часто употреблялось и употребляется».
В «Старой записной книжке» Вяземский писал, явно подразумевая свое авторство в отношении квасного патриотизма и безуспешно стремясь наметить новые вариации «питьевых» эпитетов при определении разновидностей ложного патриотизма: «Выражение квасной патриотизм шутя пущено было в ход и удержалось. В этом патриотизме нет большой беды. Но есть и сивушный патриотизм; этот пагубен: упаси боже от него! Он помрачает рассудок, ожесточает сердце, ведет к запою, а запой ведет к белой горячке. Есть сивуха политическая и литературная, есть и белая горячка политическая и литературная» (Вяземский 1878–1896, 8, с. 138–139; ср. Старая записная книжка, 1929, с. 109).
Пущенное в литературный оборот кн. П. А. Вяземским на страницах «Московского телеграфа» выражение квасной патриотизм, естественно, многими читателями было приписано редактору этого журнала – Н. А. Полевому. Тем более, что сам Н. А. Полевой быстро перенял это выражение от своего авторитетного сотрудника, язык, стиль и остроумие которого так высоко ценились в русской литературе 20–30-х годов.
Н. Надеждин писал в своих показаниях по делу о «Философических письмах» П. Я. Чаадаева: «Я вел тогда (в 1831 и 1832 годах. – В. В.) газетную полемику с ”Московским телеграфом“ и квасной патриотизм, любимое выражение этого журнала, был особенным предметом моих нападений» (цит. по: Лемке, Очерки, с. 433).
Актер Н. Дюр заметил в письме П. А. Каратыгину (от 14 июля 1836 г.): «...я вышел в первый раз на московскую сцену в ”Ревизоре“: встретили прекрасно... Но в продолжение комедии кое-где проявлялись шикания и я сейчас увидел квасной патриотизм москвичей; несмотря на это, наше взяло и рыло в крови!» (Каратыгин, 1, с. 438).
Новое, остроумное определение образно оформило мысль, уже давно искавшую выражения. Новая фраза была быстро освоена образованным обществом и вошла в боевой словесный фонд публицистического языка. Белинский и Гоголь – великие писатели, которым принадлежала руководящая роль в истории литературного русского языка с середины тридцатых до пятидесятых годов, широко пользовались этим выражением. Так в статье «О лиризме наших поэтов» (1846) Гоголь писал о лирическом, вдохновенном отношении поэта к родине, к России: «Это что-то более, нежели обыкновенная любовь к отечеству. Любовь к отечеству отозвалась бы притворным хвастаньем. Доказательством тому наши так называемые квасные патриоты. После их похвал, впрочем, довольно чистосердечных, только плюнешь на Россию» (Гоголь 1896, 4, с. 50). И в этой же статье: «Вследствие всякого рода холодных газетных возгласов, писанных слогом помадных объявлений, и всяких сердитых, неопрятно-запальчивых выходок, производимых всякими квасными и неквасными патриотами, перестали верить у нас на Руси искренности всех печатных излияний...» (там же).
В другой статье «В чем же, наконец, существо русской поэзии и в чем ее особенность» Гоголь также противопоставлял подлинную Россию мнимой России в представлении квасных патриотов: «Поэзия... вызовет нам нашу Россию, – нашу русскую Россию, не ту, которую показывают нам грубо какие-нибудь квасные патриоты» (там же, с. 212). Таким образом, к 50-м годам выражения квасной патриотизм, квасной патриот глубоко вошли в семантическую систему русского литературного языка (ср. употребление их в языке Тургенева, Добролюбова, Помяловского и др.; см. примеры в сл. Грота – Шахматова 1909, т. 4, вып. 3, с. 7–10). Понятно, что в связи с распространением этого крылатого выражения само слово квасной, переосмысляемое на основе словосочетания квасной патриотизм, расширило свои значения. Оно легко могло в индивидуальном употреблении приобретать новый смысловой оттенок: «фальшиво-патриотический» – или даже вообще: «лицемерный, показной в проявлении своих гражданских, политических убеждений». Так, у Белинского встречаются такие фразы: «...Полевой, тогда еще не писавший квасных драм, комедий и водевилей...» (Белинский, 1875, 9, с. 425).
У Помяловского в романе «Молотов» художник Череванин так характеризует буржуазных «юношей без всякого содержания», с их «натуришкой гнилой», играющих в либерализм и нигилизм: «Идеалы их книжные, и поверх натуры идеалы плавают, как масло на воде. Ничего не выйдет из них. Квасные либералы... » (Помяловский 1868, 1, с. 223).
Встречается такое употребление слова квасной и в современном публицистическом языке. Например, в статье «Тургенев-мемуарист» А. Бескиной и Л. Цырлина (предисловие к «Литературным и житейским воспоминаниям» И. С. Тургенева, Л., 1934): «Тургеневу удалось уловить черты той идеологии официальной народности, того правительственного квасного славянофильства, которая тогда только складывалась» (с. 9); «... от рафинированного ”западничества“ Тургенева до квасного славянофильства Константина Леонтьева» (с. 23).
В русском литературном языке со второй половины XIX в. все более и более укреплялась тенденция синонимического замещения литературных словосочетаний, состоящих из имени прилагательного и существительного, разговорными новообразованиями от основ соответствующих прилагательных (типа: столовка, казёнка и т. п.; неудачник, крепостник, самобытник и т. п.). Поэтому в фамильярной речи выражение квасной патриот порождает слово квасник, приобретающее еще более острый оттенок пренебрежения. Употребление этого презрительного прозвища в кругах западнически настроенной либеральной интеллигенции засвидетельствовано Ф. М. Достоевским. В «Дневнике писателя» (1876, июнь, гл. 2, «Мой парадокс»): «А как же не любопытно такое явление, что те-то именно русские, которые наиболее считают себя европейцами, называются у нас ”западниками“, которые тщеславятся и гордятся этим прозвищем и до сих пор еще дразнят другую половину русских квасниками и зипунниками, – как же не любопытно, говорю я, что те-то скорее всех и примыкают к отрицателям цивилизации, к разрушителям ее...».
Опубликовано в Уч. зап. Моск. пед. дефектол. ин-та (1941, т. 1) вместе с историей слов и выражений витать, мерцать, животрепещущий, злободневный, втереть очки под общим названием «Лексикологические заметки». Кроме напечатанного сохранился машинописный текст с более поздней авторской правкой и добавлением цитат, а также нескольких выписок, сделанных автором на отдельных листках. Здесь публикуется по машинописному тексту с теми добавлениями, которые сделал автор, проверенному и уточненному по оттиску. В архиве сохранилась также следующая выписка, сделанная В. В. Виноградовым: «У Апол. Григорьева в ”Моих литературных и нравственных скитальчествах“: ”Ведь Полевой только чуть впоследствии, да и то искусственно, дошел в своих драмах до той квасной кислоты и нравственной сладости, которая господствует в романах Загоскина вообще“ (Григорьев Ап., Воспоминания, с. 108).» – Е. К.
* * *
См. Мятлев, 2, с. 114 – 115. Ср. также Михельсон, Свое и чужое, с. 331.
Кислые щи в старину: род шипучего кваса, приготовлявшегося из пшеничного и ячменного солода, пшеничной и гречневой муки, дрожжей и квасной гущи (Ожегов 1989, с. 901. – Ред.).
Ср. те же слова в речах Фомы Опискина у Достоевского в повести «Село Степанчиково и его обитатели» (ч. 1, гл. 7).
Для понимания политического смысла и злостных намеков этого доноса на Полевого см.: Полевой К. А. Записки о жизни и сочинениях Н. А. Полевого в кн.: Н. Полевой, Мат-лы, с. 314.
Датировка появления фразы квасной патриотизм (20-е годы XIX в.), предложенная в словаре Ушакова (1, с. 1346), принадлежит мне. – В. В.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3