Буланый, вороной, гнедой, каурый, мухортый, пегий, саврасый, соловый, чалый, чубарый. В течение XVIII–XIX вв. класс имен прилагательных пополняется и расширяется с поразительной быстротой – соответственно общему темпу роста великого русского языка. Как лексический материал для творчества качественных определений используются главным образом основы имен существительных и глаголов. [...] В предшествовавшем бытовом запасе качественные оттенки цветовых названий определялись главным образом посредством указания на сходство с цветом какого-нибудь предмета. Имена прилагательные этого рода имели очень конкретное значение. Эта бо льшая конкретность значений древнего имени прилагательного и в связи с этим меньший объем его смысловых связей с именами существительными ярко выступают в обозначениях лошадиных, отчасти собачьих мастей. Соответствующие обозначения, в значительной своей части восходящие к тюркским заимствованиям, вследствие исключительности своего применения имеют до сих пор сильный привкус предметности. Вороной, буланый, гнедой, каурый, мухортый, пегий, саврасый, соловый, чалый, чубарый – употребляются непосредственно как клички лошадей.

(Виноградов. Русск. язык, с. 184–185).

Более, больше. [...] форма описательной сравнительной степени с более представляет собой целостное грамматическое единство, хотя и менее тесное, чем форма превосходной степени с самый. Слово более вне связи с прилагательным постепенно выходит из употребления, сохраняясь лишь в книжно-публицистических и официально-канцелярских стилях литературного языка в качестве синонима для некоторых значений слова больше. Ср. примеры употребления больше у Тургенева: «Собак больше для важности, так сказать, держать следует» (Малиновая вода); у Писемского: «Адвокат гораздо больше его герой; тот живой человек, он влюбляется, страдает» (Тысяча душ) и т. п.

Обычное в толковых словарях XIX и XX вв. полное семантическое приравнение более и больше объясняется тем, что лексикографы не столько отражают современный им язык, сколько воспроизводят содержание предшествующих словарей.

Во всяком случае, более для нас не является формой сравнительной степени ни к большой, ни к великий. Следовательно, оно сохраняет семантическую связь лишь со словом много. Но много в сочетании с прилагательным служит главным образом первой частью сложного слова, например: многоводный, многоземельный, многозначительный, многолетний, многолюдный, многосложный, многочисленный и т. п (конечно, от этих сочетаний необходимо отделять разговорно-просторечное употребление много в значении «гораздо» – при сравнительной степени: он много умнее, много красивее, чем... и т. д.). Итак, в сочетании: более † качественное прилагательное следует видеть одну составную форму. (Ср. Чернышев В. И. Правильность и чистота русской речи, вып. 2, с. 191; Кошутичь Рад. Граматика руског jезика, 2, Облици, с. 108). Неосновательно традиционное мнение об этой аналитической форме, будто она «выходит за обычные рамки морфологических образований, представляя синтаксическое сочетание двух неоднородных слов».

Некоторые грамматисты (например, Р. И. Кошутич) склонны думать, что описательная форма сравнительной степени употребляется предпочтительно от членных прилагательных (более свежий, более гибкий и т. п.). Однако те же грамматисты признают полную корректность и широкую распространенность литературного употребления таких форм в функции сказуемого и от нечленных прилагательных (более резка, более нежна). Форма описательной сравнительной степени представляется современному языковому сознанию несколько более книжной, чем форма описательной превосходной степени (ср. более смелый и самый смелый). Она лежит на одном стилистическом уровне с формами на -ейший, -айший и, следовательно, больше употребляется в книжном языке.

Впрочем, для употребления сравнительной формы с более существуют и иные стилистические ограничения. Скопление однородных прилагательных в форме описательной сравнительной степени явно избегается. В этих случаях предпочтение отдается простым формам на -ее, -е и -ше. Например, у Тургенева: «Ее рука была немногим меньше его руки, но гораздо теплей, и глаже, и мягче, и жизненней (Вешние воды); у Салтыкова-Щедрина: «Он был и испуганнее, и тощее, и слабосильнее, и малорослее» (Пошехонская старина). Ср. «Заглушить эти воющие голоса чем-нибудь еще более их безобразным» (Лесков, Леди Макбет Мценского уезда).

Так устанавливается один ряд степеней сравнения – сравнительная: более † форма прилагательного (более удобный) и превосходная: самый † форма прилагательного (самый удобный). (Любопытно, что в некоторых грамматиках до второй половины XIX в. круг употребления формы сравнительной степени с более искусственно суживался. «Когда же сравнивается напряженность не одной и той же деятельности в различных предметах, а напряженность различной деятельности или качественности в одном и том же предмете, тогда употребляется сложная форма сравнительной степени, например: он более умен, нежели справедлив; в нем более учтивое, нежели дружеское обхождение» (Опыт общесравнительной грамматики русского языка, 1852, с. 192). В современном русском языке в этих случаях употребляется выражение: скорее – чем). Эта серия форм степеней сравнения должна быть признана очень живой и продуктивной в составе современного русского литературного языка.

(Виноградов. Русск. язык, с. 246–247).

Болтать, лепетать, грустеть, грустить, робенок, ребёнок. По-видимому, [у И. И. Дмитриева] с [...] тенденцией – освободить стиль от устно-фамильярных, демократически-просторечных или неточных выражений, а также от усеченной формы которы связана замена слова лепетать словом болтать в таком контексте.

Имела словом все: большой, тесовый дом

............................

И даже двух сорок, которы лепетали,

Так точно, как она – однако ж меньше знали.

(И мои безделки, с. 56–57).

И двух сорок, которые болтали

Так точно, как она – однако ж меньше знали.

(Соч., 1814, 2, с. 129).

Ср. также замену формы старушка формой старуха. Интересны также изменения в формах двух слов:

И так, Ветрана с ней сначала ну зевать,

Потом уж и грустеть, потом и тосковать.

(с. 59).

И так, Ветрана с ней сначала ну зевать.

Потом уж и грустить, потом и тосковать.

(с. 130)

[...] я помню, как во сне,

Что ты рассказывал еще робенку мне.

(с. 60)

[...] я помню, как во сне,

Что ты рассказывал еще ребенку мне.

(с. 130)

В «Словаре Академии Российской» (1814, ч. 3, с. 548–549) глагол лепетать так же, как и слова лепетание, лепетливый, лепетун, приводятся без всякой стилистической пометы. В слове лепетать отмечаются три значения: 1. Невнятно говорить, неправильно или с трудом произносить слова. 2. Относительно к младенцам, начинающим произносить слова, говорится: Он еще лепечет, лепетать начинает.  3. Худо говорить на каком-нибудь языке. Лепечет по-французски.

Глагол болтать в «Словаре Академии Российской» (1806, ч. 1, с. 278) оставляется без пометы в прямом значении: 1. Мутовкою, веслом, или встряхиванием сосуда приводить в движение какую-нибудь жидкость. Болтать мутовкою сметану в кринке, чтоб село масло. 2. В просторечии – пустословить, суесловить; говорить что-нибудь неосновательное, или без нужды.

(Из наблюдений над языком и стилем И. И. Дмитриева // Виноградов. Избр. тр.: Язык и стиль русск. писателей, с. 59–60).

Бор, боров. А. Н. Афанасьев, автор известного исследования о «Поэтических воззрениях славян на природу», в своих [студенческих. – Л. А.] воспоминаниях о Московском университете (Русск. архив, 1911, № 2, с. 185; ср. Русск. старина, 1886, август, с. 378–379) рассказывает про ошибку знаменитого историка С. М. Соловьева, который летописное выражение борове (т. е. «деревья, бор, лес») принял за форму именительного падежа множественного числа от слова боров «свинья»: «Почему бы не поправить указанной ему Беляевым (в «Москвитянине») ошибки, что половцы шли на наши полки густою массою, как бор, лес (аки борове), а не как свиньи, как угодно было Соловьеву».

(Виноградов. О языке худож. лит., с. 219).

Брань, бранный, поборник, поносный, предел, протекать, разрешать, ток. Столкновение и смешение старых стилей и жанров вызвало борьбу омонимов. Дело в том, что одинаковые по своему внешнему облику слова приобрели различные значения в пределах каждого слога. При резкой разграниченности стилей такие омонимические выражения (а их было очень много) не соприкасались и не мешали пониманию.

Омонимическими, например, были слова – прозябать, поносный, протекать, разрешать (ср. у Пушкина фразы: разрешить язык в «Станционном смотрителе»; разрешать молчание в «Гробовщике»); ревновать, ревность; ток, предел, брань, бранный и т. д.

Борьба между омонимами высокого и простого слогов и скрещение их происходили и в XVIII в. Но там такие случаи были редки и подвергались резкому осуждению пуристов. Иногда дело заканчивалось восстановлением омонимии, иногда – образованием слов – семантических гибридов. Например, слово поборник (т. е. «защитник»), отрываясь от славянизма поборать за кого-нибудь (т. е. «стоять за кого-нибудь, защищать») и объединясь с русским глаголом побороть, приобрело в языке Сумарокова значение противника («Сборник» Куника, 2, с. 480; ср. 479, 483). Однако традиционное, старое значение и употребление были затем восстановлены в своих правах (ср. у Пушкина в статье о Сент-Бёве: «Сохрани нас боже быть поборниками безнравственности»).

(Виноградов В. В. Пушкин и русский литературный язык XIX века // Пушкин родоначальник новой русской литературы: Сб. научно-исслед. работ. М.; Л., 1941, с. 554).

Бренный. Славянизм бренный Пушкин сначала употребляет как слово высокого стиля в стихотворении «Безверие» (1817):

Несчастия, страстей и немощей сыны,

Мы все на страшный гроб родясь осуждены.

Всечасно бренных уз готово разрушенье.

Потом это слово, употребительное в языке Батюшкова, у Пушкина не встречается до «Полтавы». В «Полтаве» оно придает повествованию колорит эпохи. Оно как бы отражает внутреннюю речь Мазепы, его точку зрения. Этот архаический славянизм служит средством экспрессивной раскраски повествования, приближает его к языку и сознанию изображаемой эпохи:

...Уже готов

Он скоро бренный мир оставить,

Святой обряд он хочет править.

Понятно, что в некоторых оборотах слово бренный, с ярким отпечатком субъективной оценки, главным образом с ироническим оттенком, продолжает употребляться в русском литературном языке первой половины XIX в., даже в стиле прозы. Например, у Лермонтова, в повести «Княгиня Лиговская», об обгоревшей визитной карточке, вынутой из камина: «Печорин положил эти бренные остатки на стол».

(Виноградов В. В. Пушкин и русский литературный язык XIX века // Пушкин родоначальник новой русской литературы: Сб. научно-исслед. работ. М.; Л., 1941, с. 554).

Бронхит. Интернациональный суффикс -ит для обозначения минералов, взрывчатых веществ, а в химии – окислов, в медицине – воспалений: гранит, антрацит, меланит, метеорит, мелинит, иприт, лиддит, бронхит, менингит и т. д. (Ср. у Фета в «Моих воспоминаниях» рассказ Григоровича о спорах Тургенева и Л. Толстого: «Тургенев пищит, пищит, зажмет рукою горло и с глазами умирающей газели прошепчет: ”Не могу больше! у меня бронхит!“ – и громадными шагами начинает ходить вдоль трех комнат. – ”Бронхит – ворчит Толстой вслед, – бронхит – воображаемая болезнь. Бронхит – это металл“» (1, с. 107).

(Виноградов. Русск. язык, с. 109).

Брюхо, живот, лезть, чрево. [...] в сочинениях А. С. Шишкова можно найти стилистические оценки, в которых отыскиваются простонародные эквиваленты лексике просторечия с явной тенденцией к разграничению этих сфер. Например: «простак, дурачок. Употребляемое у нас простонародное фатюй значит то же» (V, с. 388). «Глагол лезть в старинном простонародном языке означал просто движение человека или животного, иначе означаемого глаголом ”иду, идет“» (V, с. 204). «В крестьянском и простом наречии глагол лезть во многих речах тот же смысл и поныне сохраняет. Мужики говорят: он налез или залез себе много денег, т. е. «достал, приобрел"» (там же, 205) «В просторечии говорится: волосы лезут, вместо выдергиваются, выходят вон. Лезть в глаза вместо заходить, забегать... Низкое слово улизнуть отсюда же имеет свое начало» (там же, 205). Говоря об употреблении в высоком слоге выражения лишить живота (т. е. жизни), Шишков относит живот (в значении «чрево») к простонародному языку – в отличие от просторечного брюха «Ныне и то одни простолюдины говорят: живот болит, разумея под этим словом брюхо» (XII, 182). (Впрочем, в «Словаре Академии Российской» просторечным признано только одно значение слова брюхо: «чреватость, ношение младенца во чреве». Первым ходит брюхом. Остальные значения – «1) чрево, живот; 2) передняя наружность живота, начинающаяся от груди и простирающаяся до ног. Большое, отвислое брюхо» – считаются нейтральными, общими для книжной и разговорной речи. О современном значении слова живот сказано, что оно встречается «в простом употреблении» и «означает ту пустоту тела у животных, в которой содержатся кишки, печень, селезенка, желудок и проч.» (II, с. 416).

(Виноградов. Язык Пушкина, с. 386).

Брюзга, взмилиться, живчик, зевака, нахлучивать, перебор, плакса, сапун. [Рассматривая строфу из стихотворения И. И. Дмитриева:

Гимен, то есть бог брака –

Не тот, что пишется у нас сапун, зевака,

Иль плакса иль брюзга; легкой, милой бог [...]

Веселой, миленькой и – живчик, одним словом [...]

Князь вышел в шлафроке, нахлучен колпаком [...]

Тем строже перебор от князя был всему:

Уже не взмилились и грации ему.

В. В. Виноградов пишет:] ...некоторые «простонародные», а также «просторечные» (по стилистической оценке той эпохи) слова остаются неизменно в тексте этого стихотворения при всех изданиях. [Далее следуют сноски:

Сапун, сапунья в «Словаре Академии Российской» характеризуются как слова «простонародные». Так же как и глагол сапеть, они пишутся через а (ср. сап)... Сапеть объясняется так: «Дыша ноздрями производить некоторой глухой и трудной шум, звук. Сапеть во сне. Сапеть от насморку. (сл. АР 1822, ч. 6, с. 29).

Слова зевака и плакса были просторечными, общеразговорными. Хотя слово плакса не указано в числе объясняемых слов в словарях Академии Российской, но оно встречается в толковании прилагательного плаксивый (сл. АР 1822, ч. 4, с. 1101). Слово брюзга, так же как и теперь, было литературно-разговорным. Оно не имело стилистического оттенка фамильярного просторечия. В нем тогда различались два значения: «1. Брюзжание, журение, щуняние. Брюзги его всем наскучили.  2. В роде общем: охотник брюзжать. Несносный брюзга» (сл. АР 1806, ч. 1, с. 322). Первое значение отмирает уже в первой трети XIX в.

Слово живчик не указано в словарях Академии Российской. В «Общем церковно-славяно-российском словаре» 1834 г. под словом живчик читаем: «Говоря о людях, употребляется в просторечии к означению проворного, живого парня» (ч. 1, с. 771). В словаре 1847 г. слово живчик помещается без всякой стилистической пометы и толкуется так: «1. Живой, проворный, молодой человек; 2. Пульс, биющая жила; 3. Подергивание жилы под глазом» (т. 1, с. 409).

Глагол нахлучивать в русском литературном языке XVIII в. считался простонародным и был синонимом глагола нахлобучивать или наклобучивать. В «Словаре Академии Российской» (1814, ч. 3) читаем: «Нахлучивать... простонар. То же, что наклобучивать. Нахлучка... Слово низкое, значит то же что нахлобучка» (с. 1251). Слова нахлобучивать и нахлобучка тоже признаются простонародными. По ложным этимологическим основаниям «правильными» признаются формы наклобучивать и наклобучка. «Наклобучивать, или попросту нахлобучивать. Простонар. – надевать что на голову ниже, нежели должно, чтобы лоб и глаза закрыть. Нахлобучить шапку, шляпу. Наклобучка, или попросту нахлобучка... простонар. 1. Действие наклобучивающего или нахлобучившего. 2. Удар по голове сверху. Дать кому нахлобучку» (с. 1095).

По-видимому, в русском литературном языке XVIII в. были в употреблении омонима перебор: 1. Перебор – излишество, взятое сверх надлежащего количества. В деловом слоге: перебор денежной, товаров, запасов. По расчету 1000 рублей оказалось в переборе.  2. Перебор – строгое исследование, взыскивание или наказание. Делать перебор виноватым. Такое употребление было разговорно-просторечным. Кроме того, во множественном числе слово переборы было известно и в областном значении: каменные гряды, косы в реках; род низких порогов. На сей реке много переборов, кои затрудняют судоходство (сл. АР 1822, ч. 4, с. 845). Те же значения указаны и в словаре 1847 г.

Глагол взмилиться не указан в словарях Академии Российской, а также в словаре 1847 г. В Академическом «Словаре русского языка» (1895, 1, под ред. акад. Я. К. Грота) глагол взмилиться (в значении: «понравиться, полюбиться») признается малоупотребительным (с. 405).

Необходимо также отметить, что некоторые из этих просторечных выражений выходят за пределы литературной нормы уже в пушкинскую эпоху (нахлучить – глагол, еще встречающийся в языке Карамзина, взмолиться и т. п.)].

(Из наблюдений над языком и стилем И. И. Дмитриева // Виноградов. Избр. тр.: Язык и стиль русск. писателей, с. 50–51).