Вот, приют, теплится, чу, юркнул. [...] Пушкин, увлекаемый демократическим течением в литературе, двигался [...] в сторону «просторечия». В связи с этим усиливаются отрицательные суждения поэта о французской литературе и французском влиянии на язык. В связи с этим принимают резко враждебную, полемическую окраску отзывы Пушкина о Дмитриеве, который был наиболее устойчивым хранителем канона салонной речи и в 1821 г. 26 июня писал А. С. Шишкову: «Весьма справедливо ваше негодование на новизны, вводимые новейшими нашими поэтами. Я и сам не могу спокойно встречать в их (исключая одного Батюшкова) даже высокой поэзии такие слова, которые мы в детстве слыхали от старух или сказывальщиков. Вот, чу, приют, теплится, юркнул и пр. стали любимыми словами наших словесников. Поэты-гении заразили даже смиренных прозаистов: даже и самый ”Вестник Европы“ без предлога вот не может дать ни живости, ни силы, ни приятности своему слогу» (Записки, мнения и переписка адмирала А. С. Шишкова, 2, с. 350). Это замечание Дмитриева полно глубокого исторического интереса. Оно направлено в первую очередь против Жуковского. Это в его стихах часто встречаются те формы просторечия, которые шокируют Дмитриева. Например, слово приют с своими производными становится излюбленным в языке Жуковского десятых годов:

Рощица, бывало,

В зной приют давала нам...

Что с приютом стало?

Ветр осенний бушевал,

И приютный лист опал

(Песня, 1814).

Было мне лучше; сидеть бы в приютном тепле под землею...

(Овсяный кисель, 1816).

В тени олив твоих приютных

(Путешественник и поселянка, 1819).

Ср.:

Тех приюти между ветвей,

А тех на гнездышке согрей...

(Летний вечер, 1818).

Прими, приюти нас на темную ночь...

Принять, приютить вас готова, друзья

(Три путника, 1820).

Ср. у Пушкина:

... и Дмитрев нежный

Твой вымысел любя

Нашел приют надежный

(Городок, 1814).

И снова я философ скромный

Укрылся в милый мне приют...

(Послание к Юдину, 1815).

Прости, приют младых отрад...

(К Галичу, 1815).

(Ср. у Милонова в стихотворении «На женитьбу в большом свете»:

В семействе лишь приют сердечного покоя...)

Тебя зову, мудрец ленивой,

В приют поэзии счастливой

(Там же).

Ужель приют поэта

Теперь средь вихря света...

(Послание к Галичу, 1815).

Оно сокрыло их во мрачный свой приют

(К Жуковскому, 1816).

Уныние, губительная скука

Пустынника приют не посетят

(Разлука, 1816).

Мой голос тих, и звучными струнами

Не оглашу безмолвия приют...

(Сон, 1816).

Слово вот – у Жуковского:

Но вот шумит, журчит ручей

(Гаральд, 1816).

Вот он лежит в борозде и малютке тепло под землею;

Вот тихомолком проснулся, взглянул и сосет, как младенец

(Овсяный кисель, 1816).

Во тон жил опять и себя от веселья не помнит

Вот стебелек показался...

Вот проглянул, налился и качается в воздухе колос...

Вот уж и цветом нежный, зыбучий колосик осыпан

Вот налилось и зерно и тихохонько зреет

Вот уж и Троицын день миновался, и сено скосили

Вот уж пожали и рожь, ячмень, и пшеницу, и просо

Вот с серпами пришли и Иван, и Лука, и Дуняша

Вот и снопы уж сушили в овине

Вот и гнедко потащился на мельницу с возом тяжелым

(там же).

Ср. также очень частое употребление вот в сказке (из Гебеля) «Красный карбункул» (1816).

Ср. вот у Пушкина:

Вот с милым остряком

Наш песельник тащится

По лестнице с гудком.

(Послание к Галичу, 1815).

И вот она с томленьем на устах

К любезному в объятия упала.

(Рассудок и любовь, 1815).

И вот, жезлом невидимым своим

Морфей на все неверный мрак наводит.

(Сон, 1816)

и т. п.

Ср. в отрывке: «Свод неба мраком обложился» (1822):

Славян вот очи голубые,

Вот их и волосы златые.

Ср. частое вот в поэме «Руслан и Людмила» (ср. резкое замечание «Санкт-Петербургских ученых ведомостей» (1777) об употреблении слова вот в надписи Прокоповичу Федора Козельского: «Слово вот неприлично... Славные стихотворцы наши употребляют вместо оного се»).

Чу –у Жуковского:

Но чу!.. там пруд шумит.

(Деревенский сторож, 1816).

Да чу! и к завтрене звонят.

(Утренняя звезда, 1818).

Ср. у Пушкина:

Но чу! идут – так, это друг надежный.

(Эвлега, 1814)

Чу! бьет полночь... Что же Зоинька?

(Бова, 1815)

Ср. у Дельвига в балладе «Поляк»:

Но злодей! Чу! Треск булата...

Юркнуть у Жуковского:

Кольцо юркнуло в воду;

Искал.., но где сыскать!..

(Песня, 1816).

Теплиться у Жуковского:

В своей спокойной высоте;

Затеплился на церкви крест.

(Утренняя звезда, 1818).

Ср., впрочем, у Державина:

Но лишь солнце появилось,

И затеплились кресты.

(2, 376, с. 18).

Ср. у Милонова:

Подобно тем огням, вкруг гроба вознесенным,

Которы тепляся, свой тихий свет лиют...

(Нина).

И теплится заря на западе багряном...

(Уныние).

Ср. у Пушкина в стихотворении «Мечтатель» (1815):

И бледный теплится ночник

Пред глиняным пенатом.

Ср. потом в языке «Пиковой дамы»: «Перед кивотом, наполненным старинными образами, теплилась золотая лампада».

Таким образом, на рубеже 10-х и 20-х годов происходит внутренний распад карамзинизма. Отдельные его ветви подчиняются процессу растущей демократизации и национализации литературного языка. «Просторечие» и старинная письменность разбивают оковы салонного стиля.

(Виноградов. Язык Пушкина, с. 95–99).

Вприпрыжку, припрыжка. [...] степень лексической употребительности отдельных падежных форм имени существительного не одинакова. Поэтому какое-нибудь слово может вымереть, исчезнуть, а те или иные формы его в определенных сочетаниях продолжают жить. Понятно, что случаи предложного употребления таких форм – при наличии подходящих условий – превращаются в наречия. Именно таким образом складываются продуктивные морфологические типы образования наречий. Например, наречие вприпрыжку, относящееся к продуктивному типу наречных образований из предлогов в и на с винительным образа действия, представляет собой остаток имени существительного – припрыжка. Ср. у Пушкина в «Евгении Онегине»:

Но в городах, по деревням

Еще мазурка сохранила

Первоначальные красы:

Припрыжки, каблуки, усы

Все те же...

(Виноградов. Русск. язык, с. 382).

Вещь. Слова и выражения в художественном произведении обращены не только к действительности, но и к другим словам и выражениям, входящим в строй того же произведения. Правила и приемы их употребления и сочетания зависят от стиля произведения в целом. В контексте всего произведения слова и выражения, находясь в тесном взаимодействии, приобретают разнообразные дополнительные смысловые оттенки, воспринимаются в сложной и глубокой перспективе целого. [...] ярким примером может служить образное, глубоко обобщенное употребление слова вещь в заключительных сценах пьесы Островского «Бесприданница». Лариса, отказавшись от своего жениха Карандышева и покинутая Паратовым, в отчаянии думает о самоубийстве, но не находит в себе силы для того, чтобы самой осуществить эту мысль. В ней личность раздавлена, она убеждается в том, что она – только вещь. (См. статью: Гродская Н. С. Из творческой истории драмы А. Н. Островского «Бесприданница» // Уч. зап. Московского гор. пед. ин-та им. В. П. Потемкина, т. 48, Кафедра русск. лит-ры, вып. 5, 1955, с. 324 и след.). Происходит такая сцена.

«Карандышев. Они не смотрят на вас, как на женщину, как на человека, – человек сам располагает своей судьбой; они смотрят на вас, как на вещь. Ну, если вы вещь, – это другое дело. Вещь, конечно, принадлежит тому, кто ее выиграл, вещь и обижаться не может.

Лариса (глубоко оскорбленная). Вещь... да, вещь! Они правы, я вещь, а не человек. Я сейчас убедилась в том, я испытала себя... я вещь! (С горячностью). Наконец слово для меня найдено, вы нашли его. Уходите! Прошу вас, оставьте меня!

Карандышев. Оставить вас? Как я вас оставлю, на кого я вас оставлю?

Лариса. Всякая вещь должна иметь хозяина, я пойду к хозяину.

Карандышев (с жаром). Я беру вас, я ваш хозяин (Хватает ее за руку).

Лариса (оттолкнув его). О нет! Каждой вещи своя цена есть... Ха, ха, ха... я слишком, слишком дорога для вас.

Карандышев. Что вы говорите! Мог ли я ожидать от вас таких бесстыдных слов?

Лариса (со слезами). Уж если быть вещью, так одно утешение – быть дорогой, очень дорогой...».

(Виноградов. О языке худож. лит., с. 233–235).

Ветреница, винопийца, возница, негодница (и другие подобные слова общего рода). Непродуктивен тип слов с суффиксом -иц(а) (-йца), обозначающих лица по какому-нибудь действию (при глагольной основе): убийца, самоубийца, пропойца, устаревшее винопийца, или по какому-нибудь свойству, по склонности к чему-нибудь (при основе прилагательного) – с суффиксами -иц(а), -ниц(а): пьяница, тупица, умница, устаревшее негодница (см. о Митрофанушке в «Недоросле» Фонвизина). Слово возница несомненно заимствовано из польского языка (польск. woźnica). По-видимому, суффикс -ица, первоначально не окрашенный эмоционально, приобретает при переносе на лица мужского пола (а затем, следовательно, и вообще в словах общего рода) яркий экспрессивный колорит (ср. в русском литературном языке XVIII в. ветреница – в применении к мужчине), отчасти под влиянием значений основ, отчасти под воздействием общей эмоциональной атмосферы, окружающей категорию общего рода (ср.: Востоков А. X. Русская грамматика, 6-е изд., с. 14). В группе слов с суффиксом -иц(а) сталкиваются церковно-книжные отглагольные образования (убийца, сыноубийца, матереубийца и т. п.) с разговорными словами, произведенными от основ имен прилагательных (тупица, умница и т. п.; ср., впрочем, пропойца).

(Виноградов. Русск. язык, с. 77).

Вещь, субъект, существо, тип, факт. К числу слов, получающих в некоторых контекстах неопределенно-конкретное значение, могут быть отнесены также существительные: субъект, тип, существо, факт, вещь и другие подобные. Слово вещь может служить прекрасной иллюстрацией процесса развития «местоименных» значений в категории имен существительных. Это слово совместило в себе исконные русские и церковнославянские значения со значениями немецкого Ding (ср. вещь в себе) и французского chose. На почве влияния французского языка и распространилось неопределенно-местоименное значение этого слова (quelque chose). Например: «Воспитание – важная вещь, очень важная вещь» (Тургенев, Холостяк); «Терпимость сама по себе вещь хорошая» (Пушкин, Путешествие в Арзрум); «Остроумие – великолепная вещь» (Достоевский).

(Виноградов. Русск. язык, с. 325).

Виноватый. В изолированных словах или группах слов могут выделяться такие суффиксы, которые лишены всякого значения. Это – своего рода суффиксальные «фикции», упаковочные морфологические средства. Например, в прилагательном виноватый (соотносительно со словами вин-а, вин-овн-ый, вин-овн-ик, не-вин-н-ый; ср. вытесненное в силу омонимии в начале XIX в. винный и т. п.) выделяется суффикс -оват-, с которым не связывается никакого значения.

(Словообразование в его отношении к грамматике и лексикологии (На материале русского и родственных языков) // Виноградов. Избр. тр.: Исследования по русск. грам., с. 204).

Былие, быльё. Необходимо сразу же отметить, что принципы гнездования, применявшиеся в первых трех томах нашего Словаря [семнадцатитомного академического «Словаря современного русского литературного языка». – Л. А.], были мало продуманы и иногда не вполне определенны и конструктивно объективны. [...] Во многих случаях, хотя внутригнездовые связи слов иногда живы и близко ощутимы, но принципы распределения и порядкового размещения таких слов искусственны и разнородны. В некоторых случаях оставалось неясным, с точки зрения какой языковой системы устанавливались так называемые современные «живые, ясные и близкие связи слов». Например, былинка, былина, былиночка, былинушка, былка, быльё (быльём поросло), былие, быль (былью поросло), быльеватый, бы́льник и быльня́к (т. 1, с. 720–721). Во фразеологическом единстве отдельные слова, входящие в его состав, могут иметь лишь потенциальное значение, очень далекое от своей этимологической основы. Например, в поговорке «было да быльём поросло» форма быльём воспринимается скорее каламбурно по связи с было. Даже соседством формы поросло не возбуждается значение «трава, зелень», присущее областному слову быльё; ср. церковнославянское бы́лие:

Вдруг умирает человек,

Как былие

(Жуковский).

Ср. у Ломоносова: «Всякое былие только посредством влажности возрастает» (cл. Грота–Шахматова, 1, с. 305). Ср. у А. Н. Островского в первой редакции «Воеводы»: «...что я покинул в мире – со мной в могиле бы́льем порастет» (д. 2, сц. 2, 1).

(Виноградов В. В. Семнадцатитомный академический словарь современного русского литературного языка и его значение для советского языкознания // Вопросы языкознания. 1966, № 6, с. 4–5).

Бутылочный, жаркий, кофейный, крапивный, маковый, оливковый, осиновый, сиреневый, сливный, смородинный, фисташковый, червчатый, шоколадный, янтарный. Большая часть прилагательных, обозначавших цвет, выражала сходство с предметом по окраске. Круг тех именных основ, от которых производились прилагательные, менялся в истории языка и не все из соответствующих имен прилагательных были одинаково способны к широкому обобщению своего качественного значения. Например, характерны такие цветовые обозначения в древнерусском языке: жаркий (от жар – «горящие угли»; ср. «чужими руками жар загребать»); крапивный (т. е. зеленого отлива; ср. «крапивное семя» в применении к чиновникам с намеком на зеленый цвет мундиров); маковый (ср. «словно маков цвет»); осиновый, сливный, смородинный, червчатый (красный) и другие подобные (см. Саваитов П. Описание старинных русских утварей, одежд, оружия, разных доспехов и конского прибора, в азбучном порядке расположенное. СПб., 1896, с. 61; ср. также список обозначений красок в кн.: Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII в. СПб., 1903). Ср. более поздние образования для обозначения цвета: кофейный, фисташковый, бутылочный, янтарный, шоколадный, сиреневый, оливковый и т. д. (ср., например, замечания о названиях цветов у Г. Пауля (Paul H. Prinzipien der Sprachgeschichte, 1880, S. 207) и А. А. Потебни (Мысль и язык; Из записок по русской грамматике, 2, с. 81–82).

(Виноградов. Русск. язык, с. 185).

Бюджет, ветрило, возмутительный, вотще, законопроект, кулак, малодушный, молодушка, научный, национализация, плоскогорье, правоспособный, прельстительный, призванье, разлученье, самоуправление, себестоимость, собственник, эвакуация. [...] русский язык не остался совсем неизменным со времен Пушкина. Совершенствовался грамматический строй русского литературного языка, изменялся и обогащался его словарный состав, развивалась и усложнялась его стилистическая система. Некоторые старые слова вышли из литературного употребления (например, разлученье, вотще, ветрило, прельстительный и другие подобные), другие изменили свои значения (например, призванье, возмутительный, молодушка, малодушный, кулак и т. п.). За это время возникло много новых слов (например, научный, собственник, себестоимость, плоскогорье, законопроект, правоспособный, самоуправление и т. п.). Значительное количество слов, особенно в кругу научно-технической терминологии, заимствовано из иностранных языков (например, бюджет, эвакуация, национализация и многие другие). Но все эти изменения, способствовавшие обогащению словарного состава, нисколько не расшатали прежнюю структуру русского языка.

(Виноградов В. В. К вопросу об упорядочении современного русского правописания // Русский язык в школе. 1954, № 4, с. 34).