Беременна,
брюхата, в интересном положении. Вяземский считал, что в отличие от Ивана Долгорукого, Державина и Крылова, в которых выступала «народность житейская», в Пушкине «более обозначалась народность историческая». «Немного парадоксируя, Пушкин говаривал, что русскому языку следует учиться у просвирен и у лабазников, но, кажется, сам он мало прислушивался к ним и в речи своей редко простонародничал» (с. 279).

Друг Пушкина и отчасти его издатель-редактор, поэт и литературный критик пушкинской поры, профессор-литературовед П. А. Плетнев сообщал акад. Я. К. Гроту: «Пушкин бесился, слыша, если кто про женщину скажет: ”она тяжела“, или даже ”беременна“, а не брюхата– слово самое точное и на чистом русском языке обычно употребляемое. Пушкин тоже терпеть не мог, когда про доктора говорили ”он у нас пользует“. Надобно просто: лечит» (Переписка Я. Грота с П.  А. Плетневым, 3, СПб., 1896, с. 400).

Любопытен близкий по содержанию рассказ о речевых склонностях Пушкина, помещенный В. И. Шенроком в «Материалах для биографии Н. В. Гоголя» (т. 1, с. 362–363). Однажды в гостях у Плетнева «Е. А. Карамзина выразилась о ком-то: ”она в интересном положении“. Пушкин стал горячо восставать против этого выражения, утверждая с жаром, что его напрасно употребляют вместо коренного чисто русского выражения: ”она брюхата“, что последнее выражение совершенно прилично, а напротив неприлично говорить ”она в интересном положении“».

Стилистическая оценка этих слов со стороны Пушкина не была в то время общей или даже широко распространенной. Например, П. А. Вяземский свободно употреблял выражения и «в интересном положении», и «беременна» («беременная»). Так, он в «Старой записной книжке» отмечает: «Говорили об интересном и несколько двусмысленном положении молодой ... ”А муж ее, – сказала одна из ее приятельниц, – так глуп, что он даже не слыхал, что жена его беременна“» (с. 226).

(Виноградов В. В. Проблемы культуры речи и некоторые задачи русского языкознания // Вопросы языкознания. 1964, № 3, с. 15). См. то же: Виноградов. Стиль Пушкина, с. 26.

В архиве сохранилась следующая выписка: «В ”Письмах русского путешественника“ Карамзина при описании французского театра читаем: ”Здешняя публика требует от автора прекрасных стихов, des versá retenir; они прославляют пиесу, и для того стихотворцы стараются всячески умножать их число, занимаясь тем более, нежели важностию приключений, нежели новыми, чрезвычайными, но естественными положениями (Situations) и забывая, что характер всего более обнаруживается в сих необыкновенных случаях, от которых и слова заимствуют силу свою“» (Карамзин, 1820, 4, с. 141). – Л.А.

Благоглупости, вяленая вобла,
глуповец, головотяп, пенкосниматель, помпадур, премудрый пескарь, столп,
чистопсовый, чумазый. Из сочинений М. Е.  Салтыкова-Щедрина вошло в литературное употребление множество острых публицистических прозвищ, эпитетов, характеристик, терминов, которыми великий сатирик клеймил разные явления русской общественной жизни XIX в.: «благоглупости», «головотяп», («головотяпство», «головотяпский»),«пенкосниматель», «помпадур», «глуповец», «Иудушка
Головлев»,«Разуваев»,«Колупаев», «Дерунов» и др. под. От Салтыкова-Щедрина идут новые значения и применения выражений: «чумазый», «казенный пирог», «столп», «кандидат в столпы», «убежище Монрепо»,«пускание революции промежду себя», «складная душа», «государственный младенец», «ташкентец»,«чистопсовый»,« каплуны мысли», «премудрый пескарь», «вяленая вобла», «мальчик в штанах и мальчик без штанов», «хозяйственный мужичок», «органчик» и т. п.

(О задачах истории русского литературного языка преимущественно XVII–XIX вв. // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. языка, с. 166).

Благоволить, благоговеть, благодарить, великодушничать, злорадствовать, славянофильствовать. Морфологическое противопоставление имени и глагола выражается в методах словосложения. Принципы словосложения, отчасти развившиеся в самом русском языке, отчасти унаследованные от греческого и церковнославянского языков и поддержанные, особенно в научно-философских, технических и публицистических стилях, влиянием языка немецкого, утвердились преимущественно в продуктивных именных категориях (существительных и прилагательных). Если оставить в стороне калькированные по греческому образцу славянизмы (типа: благодарить, благоговеть, благоволить и т. п.), то сложные глаголы в большей своей части являются отыменными образованиями (например, великодушничать, злорадствовать, славянофильствовать и т. д.).

(Виноградов. Русск. язык, с. 56).

Благой. Если считать Пушкинскою эпиграмму «На Фотия», то в ней слово полублагих, несомненно, каламбурно сливает церковнославянскую лексему благой (в значении: добрый, честный, хороший) и простонародный омоним благой (в значении: глупый, дурной, юродивый, блажной) [Далее следует сноска: В «Словаре Академии Российской» 1806, т. 1, «простонародное» слово «благой» определяется так: «упрямый, своенравный, неугомонный» (с. 211). Ср. у А. П. Сумарокова: «Слово благой знаменует у черни и у невеж дурный» (Сумароков, 1787, 10, с. 23). Семантическую историю слова благой см. у Д. К. Зеленина, «Табу слов у народов восточной Европы и северной Азии», 2, с. 155].

Пошли нам, господи, греховным,

Поменьше пастырей таких,

Полу-благих, полу-святых

(На Фотия).

(Виноградов. Язык Пушкина, с. 90).

Благой, блажить, древо. «Современный русский язык владеет рядом слов, которых принадлежность к числу церковнославянизмов, несмотря на их церковнославянскую окраску, кажется сомнительною и которые нужно привести в известность и тщательно рассмотреть. Это – широко распространенные в русском языке слова: благой («капризный, плачущий»), блажить, древо (в северновеликорусских, белорусских, отчасти малорусских говорах при дерево, в некоторых сильно акающих южновеликорусских– бездерево), прилагательные на щий, вроде работящий, гулящий, непутящий, немудрящий, завалящий, завалющий, плодущий, встречающиеся в актах Московской Руси с XVI в. (где причастия на щий совершенно неизвестны). Наконец, история наполнения церковнославянизмами великорусского живого языка, прослеженная по актам, и определение отношения числа церковнославянизмов в одних русских говорах к числу их в других, сделанное, конечно, приблизительно, представляют большой интерес и значение для истории культуры» (Соболевский А. И. [Рецензия] // ЖМНП, 1894, май, с. 216. – Рец. на кн.: Булич  С. Церковнославянские элементы в современном литературном и народном [русском] языке. Ч. 1. – СПб., 1893). Даже и эти скромные задачи, выдвинутые А. И. Соболевским в конце XIX в., еще не разрешены и не изучены полностью. (См. некоторые наблюдения над славянизмами в русских народных говорах в «Истории древнерусского языка» Л. П. Якубинского (М., 1953), несколько работ о соотношении полногласных и неполногласных форм в русском литературном языке XVIII–XX вв. (Г. О. Винокура, Р. М. Цейтлин и др.) по типу исследований: Paschen A. Die semasiologische und stilistische Funktion der trat/torot-Alternationen in der altrussischen Literatursprache. Heidelberg, 1933; Kovaliv P. The Development of verbal Adjectives with the Formant *-nt on Slavonic Languages // The Slavonic and East European Review. Vol. 35, № 85, июня 1957, и нек. др.).

(Основные проблемы изучения образования и развития древнерусского литературного языка // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 69–70).

Безголовый. [В словаре Д. Н. Ушакова] в прилагательном безголовый отыскивается переносное значение «крайне рассеянный или забывчивый». Иллюстрации: Ах, я безголовая: печку затопила, а трубу не открыла. Уж очень я безголова. (Ушаков, 1, с. 106).

(Основные типы лексических значений // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 170).

Бездыханная ночь. По-видимому, выражение – бездыханная ночь, поражавшее многих современников Пушкина, пришло к нам из античной литературы. Во всяком случае, до Пушкина оно встречается в переводе «Георгик» Вергилия у Раича:

Там – глас твердит молвы – на юге – бездыханна

И безрассветна нощь, над ней безбрежна тень,

Иль Феб от нас туда отцветший сводит день.

Ср. в повести «Безумная» И. И. Козлова:

И тайной дышащая ночь.

(Виноградов. Стиль Пушкина, с. 29).

Бездушие, беззаконие, богословие, предатель, предтеча, совесть, согласие. [...] подавляющее большинство литературных памятников, сохранившихся от Руси киевского периода, отражает византийско-болгарское влияние. В церковнославянском языке был широко распространен принцип калькирования, буквального перевода греческих слов. Этим путем язык обогащался множеством отвлеченных понятий и научных терминов. Например, беззаконие (άνομία), бездушие (άψυχία),богословие (θεολογία),совесть (συνείδησις),согласие (συμφωνία),предтеча (πρόδρομος), предатель (προδότης) и др. Эта волна отвлеченной терминологии, передававшей религиозные, нравственные, философские, научные и т. д. понятия, имела громадное значение для развития русской культуры.

(Основные этапы истории русского языка // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 19–20).

Беззубый. Интересно наблюдать колебания наших лексикографов в решении вопроса, можно ли считать особым значением возникающие и развивающиеся формы переносного, образного употребления слова. Так, слово беззубый в своем прямом номинативном значении может сочетаться с названиями живых существ, а также со словами рот, пасть и синонимичными. Но это слово употребляется переносно. Переносное употребление его типизировано и фразеологически замкнуто в узкий круг выражений: беззубая критика, беззубая острота, беззубая насмешка и т. п. Естественно, может возникнуть вопрос, имеем ли мы здесь дело с несвободным, фразеологически связанным значением или только с употреблением, еще не приведшим к общественно-установившемуся, обобщенному значению.

В академическом словаре русского языка под ред. Я. К. Грота, в словаре русского языка под ред. Д. Н. Ушакова, в однотомнике С. И. Ожегова утверждается наличие в этом слове особого переносного значения. Но определения, истолкования этого значения у разных лексикографов крайне противоречивы. В словаре под ред. Д. Н. Ушакова переносное значение слова беззубый толкуется очень субъективно: «Бессильный, тупой, не способный повредить или обидеть» (беззубая злоба) (Ушаков, 1, с. 110; ср.: сл. Грота–Шахматова, 1895, т. 1, с. 142: «Беззубый... бессильный» (беззубая злость). В словаре С. И. Ожегова толкованию этого значения придается гражданский характер: «лишенный остроты, слабый, непринципиальный» (беззубая критика) (Ожегов, Сл., 1952, с. 32). Кроме слова непринципиальный, явно сюда не идущего, это толкование воспроизводит характеристику соответствующей фразеологии в академическом «Словаре современного русского литературного языка», но там переносное употребление слова беззубый с полным основанием не признается за особое самостоятельное значение.

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 170–171).