НЕ В СВОЕЙ ТАРЕЛКЕ

Это выражение имеет сложную судьбу и богатую историю в русской литературе и русском литературном языке со второй половины XVIII в.

Общеизвестно, что выражение не в своей тарелке представляет собою калькированную передачу французского (nêtre pas) dans son assiette (ordonaire): «Он не в своей тарелке» – il n"est pas dans son assiette. Это выражение проникло в русский литературный язык из жаргона европеизирующихся «щеголей» и «щеголих» второй половины XVIII в. «Живописец» Новикова (1772 г., л. 4), сатирически изображая светского петиметра, воспроизводит такой его разговор с щеголихой: «Э! кстати, сударыня, сказать ли вам новость? ведь я влюблен в вас, до дурачества: вы своими прелестями так вскружили мне голову, что я не в своей сижу тарелке» (Русск. сатир. журн. XVIII в., с. 168).

Синтаксическая структура этого фразеологизма в языке русской литературы второй половины XVIII и первой половины XIX в. была свободнее и подвижнее. Так, у Долгорукого в «Капище моего сердца» читаем: «...бедная Нелюбова попала в самую несчастную тарелку, из которой и я уже вытащить ее не могу» (Долгорукий, с. 234).

В статье А. А. Фукс («Казанские губернские ведомости», 1844, № 2) – о встрече с Пушкиным: «Мы все сели в гостиной. Ты знаешь, что я не могу похвалиться ни ловкостью, ни любезностью, особенно при первом знакомстве, и потому долго не могла придти в свою тарелку» (Русск. старина 1899, май, с. 259).

Еще А. С. Шишков отметил, что французское выражение il n"est pas dans son assiette первоначально применялось к состоянию корабля, которому нельзя было свободно двигаться вследствие низкого уровня воды, затем получило переносное значение (ср. у Фридриха II в письме к Вольтеру: Je ne suis pas encore dans une assiette tranquille) (Михельсон, Русск. мысль и речь, 1, с. 643).

Вот несколько примеров из художественной литературы XIX в., которые показывают, как произошла синтаксико-фразеологическая стабилизация формы этого выражения: у Грибоедова в «Горе от ума» (в речи Фамусова):

Любезнейший! Ты не в своей тарелке,

С дороги нужен сон. Дай пульс. Ты нездоров.

У Лермонтова в послании «Булгакову»:

На вздор и шалости ты хват

И мастер на безделки.

И, шутовской надев наряд,

Ты был в своей тарелке...

У Тургенева в пьесе «Где тонко, там и рвется»: «...да здравствуют насмешливость, веселость и злость! Вот я опять в своей
тарелке!»

Статья ранее не публиковалась. Сохранилась озаглавленная рукопись «Историко-этимологические заметки к текстам русской художественной литературы XIX в.» и далее – «4. Не в своей тарелке» и машинопись. Здесь печатается по машинописи, уточненной по рукописи, с внесением ряда необходимых поправок и дополнений.

О выражении не в своей тарелке В. В. Виноградов упоминает также в книге «Величие и мощь русского языка» (1944): «Пушкинская реформа пресекает проникновение в русский язык случайных калькированных слов и выражений, как это было нередко в XVIII веке (например, не в своей тарелке, присутствие духа, дева красоты вместо красивая девушка, на дружеской ноге, разбить наголову и т. п.)» (с. 22).

О выражении не в своей тарелке см. также в заметке о слове хладнокровие в III ч. настоящего издания. – И. У.

МУХУ ЗАШИБИТЬ, МУХУ ЗАДАВИТЬ, МУХУ РАЗДАВИТЬ, МУХУ УБИТЬ, С МУХОЙ, ПОД МУХОЙ

Выражения муху убить, муху зашибить, муху задавить, муху раздавить являются своеобразными идиоматическими синонимами. Трудно с точностью определить стилистический круг их употребления в современном русском языке. По-видимому, они отмирают. Приурочение их к «просторечию» лишь затемняет их экспрессивные качества и оттенки жаргонного происхождения. В сущности синонимические отношения между глаголами зашибить, задавить, раздавить, убить (а также в индивидуальном употреблении урезать) в данном фразеологическом контексте обусловлены лишь некоторой общностью их значения и употребления, а также неосмысленностью одного и того же объекта – муху. Их значение в семнадцатитомном словаре (БАС) истолковывается так: «Выпить вина». Оно иллюстрируется следующими примерами из художественной литературы XIX века: «Сочини-ка ты мне того, чтоб муху задавить, то есть, рюмочку. (Достоевский. Село Степанчиково и его обитатели); – Любили они муху зашибить. Бывало мимо кабака проехать нет возможности. (Чехов. Происшествие); – Приходи покалякать когда, поболтать, а и муху можно раздавить. (Мамин-Сибиряк. Дикое счастье)» (БАС, 6, с. 1394).

Необходимо указать на то, что цитата из повести Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели» в БАС произвольно сокращена. Вот она в полном виде: «...сочини-ка ты мне того... понимаешь? Ромео, так только, чтоб муху задавить... единственно, чтоб муху задавить, одну, то есть рюмочку». Определение «выпить вина» заимствовано из шахматовского Словаря русского языка (см. сл. Грота – Шахматова 1900, т. 2, вып. 4, с. 978). Здесь в статье о глаголе задавливать – задавить находим: «Задави́ть му́ху – переносно: выпить вина. А тем временем муху задавим» (Достоевский. Униженные и оскорбленные). Более широкий контекст у Достоевского такой: «Теперь четверть двенадцатого, сейчас смотрел; ну, так ровно в тридцать пять минут двенадцатого я тебя и отпущу. А тем временем муху задавим».

Любопытно, что в шахматовском Словаре не помещено выражение зашибить муху. Однако под восьмым значением глагола зашибать, зашибить «пить; иметь склонность к выпивке, к пьянству, запою» приведена народная пословица (со ссылкой на «Пословицы русского народа» Даля): «Зашибить дрозда – сильно выпить». Возможно, что выражение зашибить муху возникло позднее, чем задавить муху, убить муху, в результате контаминации этих выражений с глаголом зашибить – зашибать в знач. «выпивать, иметь склонность к выпивке». (Можно вспомнить и другое жаргонное значение и употребление глагола зашибить – зашибать: зашибить деньгу, зашибать копейку и т. п.). Иллюстративные примеры собираются из народных говоров разных мест – севера, юга и запада. Из русской художественной литературы извлечены лишь три цитаты: «Признаться сказать, не помню, как и до светлицы доволокся. Шибко зашибли. (Печерский. В лесах); (...) Большак-то у меня не надежен – зашибает. (Л.  Толстой. Два старика); Нашел муж полон котел золота и с той самой поры зачал крепко вином зашибать. (Афанасьев. Сказка Жена доказчица).

Обращает на себя внимание тот факт, что в словаре Даля под словом муха помещено лишь одно «переносное» выражение: «Убить муху – «напиться допьяна"» (сл. Даля 1881, 2, с. 396).

В письме музыкального издателя П. И.  Юргенсона к П. И. Чайковскому (от 13 декабря 1878 года) читаем: «Сегодня Вотан с супругою позвали на ”кусок ростбифа“, а после обеда дамский вечер у Софьи Ивановны. Тут мы, значит, двух мух разом убьем» (Чайковский, Переписка, 1, с. 61). В «Кавказских воспоминаниях» (1861–1863) М.  И.  Венюкова: «На другой день, по случаю именин В. А.  Геймана, у него был обед и, конечно, опять шампанское, причем именинник охотно подливал в бокал своему пятилетнему сыну, говоря, что ”Егорка у меня молодец, настоящий Кабардинец: умеет убить муху“, т. е. пить и не напиваться до потери сознания» (Русск. архив, 1880, кн. 1, с. 412).

Трудно сомневаться в том, что во фразеологическом ряду муху зашибить, муху
задавить, муху раздавить, муху убить на первое место с историко-этимологической точки зрения надо поставить выражение убить муху. В самом деле, фразы задавить муху, раздавить муху являются более или менее свободными, так как в них муха может быть заменена разными другими словами, метонимически обозначающими «сосуд с вином». Так, Гоголь вносит в свою «Записную книжку» рассказ об уланском обычае: «Уланы имели обычай складываться в числе 20: каждый поочередно покупал бочонок вина, другие приходили к нему пить; это называлось: ”давить букашку“» (Гоголь, 1896, 6. С. 514). У И. С. Тургенева в рассказе «Поездка в Полесье»: «Эх, барин, дай проходимцу на косушку! Уж раздавлю ж я ее, – подхватил он, подняв плечо к уху и скрипнув зубами». У В. А. Слепцова в «Спевке»: «И когда второй полуштоф был раздавлен, певчие уже свободно ходили по зале и начали... громко разговаривать...». У Г.  П.  Данилевского в романе «Мирович»: «Финансы в авантаже (...) Желаешь, кстати, и черепочек раздавить?»

В БАС отмечено у глаголараздавить – раздавливать просторечное значение «выпивать что-либо хмельное». Это значение реализуется во фразах раздавить бутылочку, стаканчик и т. п. Например: « – А вот что лучше: не раздавим ли вместе еще посудинку? (Салтыков. В среде умеренности и аккуратности); – Знакомцы хорошие из нашей округи тож нашлись, ну, для соблюдения знакомства и еще по две косушечки раздавили. (Лесков. Соборяне); – Дядя, идем завтракать. Раздавим бутылочку шампанского. (А.  Н.  Толстой. Гиперболоид инженера Гарина)» (БАС, 12, с. 267).

В «Криптоглоссарии» П.  Тиханова (1891) упоминаются также фразы раздавить муху, раздавить баночку и др. под.

Таким образом, выражение раздавить муху по близким ассоциациям включилось в длинный, но все же ограниченный ряд связанных словосочетаний типа: раздавить косушку, баночку, мерзавчика и т. п. Слово муха выступает здесь в роли заглохшего метонимического или метафорического обозначения чего-нибудь спиртного. Производность или вторичность этого фразеологизма несомненна.

Задавить муху в знач. «выпить вина» – это ироническая метафоризация типичного бытового (особенно для поместно-дворянской жизни) термина. Для иллюстрации лучше всего воспользоваться цитатой из пушкинского «Евгения Онегина» (2):

Он в том покое поселился,

Где деревенский старожил

Лет сорок с ключницей бранился,

В окно смотрел и мух давил.

Выражение давить мух стало характеристическим образом и обозначением застойного быта дворянского времяпрепровождения и тусклого развлечения. Отсюда иронический перенос его на выпивку по связи с фразеологизмом убить муху.

Итак, первичным фразеологическим оборотом в этом семантическом кругу или первичным членом этого фразеологического ряда следует признать выражение убить муху. Оно, естественно, ведет нас к терминологии карточной игры или, другими словами, к картежному жаргону. Именно на этом фоне получает полное осмысление слово убить.

Обратившись к БАС, легко найти спортивно-игрецкое значение глагола убить. Оно почему-то в этом словаре квалифицируется как «разговорное» и описывается так: «В карточной игре – перекрывать, побивать старшей или козырной картой карту противника, получая таким образом выигрыш (в карте, ходе, игре)». Иллюстрации: «[Утешительный:] Какое странное течение карт! Вот любопытно для вычислений! Валет убит, девятка взяла. (Гоголь. Игроки); Долохов убил, то есть выиграл десять карт сряду у Ростова. (Л.  Толстой. Война и мир); Прекрасное занятие карты: сидишь за столом и, в течение ночи, десять раз умрешь и воскреснешь. Жутко знать, что вот в последнюю минуту убьют твой последний рубль и ты – нищий. (М.  Горький. Проходимец)» (БАС, 16, с. 42–43).

В современном спортивном жаргоне переносное значение глагола убить – убивать для обозначения «успешного ”вывода“ из игры, выигрыша» употребляется очень широко. Характерно также «переносное» от картежной игры выражение убить карту в знач. «правильно предпринять что-либо, принять верное решение»: «[Компас:] Послушайте, как вас там, Алина. Мне не очень улыбается женить сына на девушке из низшего класса... Но вы вовремя убили карту. Я согласен, если вы исполните все мои инструкции. (А.  Н.  Толстой. Делец)» (см. БАС, 16, с. 43).

Таким образом, внутренний анализ выражения убить мухуприводит к выводу, что оно возникло в игрецком картежно-профессиональном жаргоне, по-видимому, еще в ту пору, когда он был тесно связан с социальными диалектами военной среды (преимущественно дворянско-помещичьей и дворовой окраски). В очерке А.  Чужбинского «Стоянка в Дымогаре» (Дон-Жуан):

« – А может быть, выкушаете с нами кофе?

– Как вам сказать! Если бы можно убить медведя – пожалуй.

Старушка вопросительно посмотрела на гостя.

– Ха, ха, ха! вы не понимаете. Медведь значит кофе с ромом» (Афанасьев 1890, 1, с. 284). Ср. «И знаешь ли, напился хорошего хересу и убил штуки три медведей. Ромуловский так себе, но хересина, братец, просто объядение» (там же, с. 286).

Фразеологический ряд экспрессивных глаголов, обозначающих выпивку, пьянство, в последние десятилетия XIX века пополнился выражением урезать муху (ср. нарезаться). Вот пример из журнала «Осколки» (анонимная подпись под рисунком А. И. Лебедева: «Супружеская гармония»)

« – Ну, и чего ты раскис, Аркаша? Чего глядишь Сентябрем?

– Не радоваться же мне, неделю назад жену схоронивши! Без нее все мне как-то опротивело... Даже вино, и то претит... Разом исчезла вся гармония моей семейной жизни...

– Какая у тебя, к черту, была с женой гармония! Ты пьянствовал, а она за это тебя ругала, вот и вся твоя гармония!

– Э-эх, не говори, брат! Ты в этом деле ничего не смыслишь! И в ругани своя гармония есть... Прийдешь, бывало, домой, урезавши здоровую муху, завалишься на кровать, да пока жена-покойница, царствие ей небесное, тебя костит да пияет, эдак сладко-сладко заснешь... Это не гармония, по-твоему?» («Осколки», 1886, № 10, с. 7).

У А. С. Афанасьева (Чужбинского) в рассказе «Забытая история» есть рассуждение о русских картежных играх XIX столетия, и среди них упоминается мушка: «Смело можно быть уверенным, что пока существуют карты, то каждая из игр, прежде изобретенных, хотя бы она находилась в забвении сотни лет, непременно возникнет с каким-нибудь усовершенствованием, а иногда и в первобытном виде. Кто следил за этим делом в последнее время, у того на глазах совершались различные метаморфозы с самыми старинными играми, которые, возрождаясь и совершенствуясь, мало отходили от первоначального типа.

Вот вам названия игр– бывших и находящихся у нас в употреблении с начала столетия: трилистик (иначе – подкаретная), дурачки, свои
козыри-мельник, короли, фофан, юрдон, марьяж, пикет, экарте, тентере, каламбриест, дружбарт, вист, бостон, гальбик(гальбцвельф), ландскнехт (дябелэк), банк (фараон), стос, квинтичь, мушка, кончинка, цхра, безик, ломбер, палки, преферанс, ералаш, рамс, стуколка, макао. Некоторые только видоизменения прежних, как например – палки происходит из тентере, ералаш из виста, стуколка заимствована из подкаретной. (...) Большинству, вероятно, известно, что игры разделяются на азартные и коммерческие, т. е. одни из них предоставляют выигрыш чисто случаю и счастью, – другие же, требуя искусного понимания и соображения – благоприятствуют только игроку, обладающему этими качествами. (...) Азартными играми считаются все не имеющие козырей...» (Афанасьев, 1891, 4, с. 297–298).

Итак, муха или мушка – это была модная карточная игра в начале XIX века. П.  А.  Вяземский писал А. И. Тургеневу 18 апреля 1828 г.: «...На днях же и сам дебютировал в муху (игра карточная в моде) ...» (Архив бр. Тургеневых, вып. 6, т. 1, с. 67). Значение «картежная игра» отмечал в слове муха и словарь Даля (сл. Даля 1881, 2, с. 369).

На том историческом фоне, который здесь вырисовывается, вся соль экспрессивно-образных словесных воплощений выпивки, пьянства сосредоточивается в слове муха. Это обстоятельство отражается и в тех деформациях, которым подвергаются связанные с ним фразеологизмы. Вообще говоря, внутренняя неразложимость или односторонняя трансформация идиоматизма лежит в основе его возможных каламбурных видоизменений и даже внутренне не мотивированных или механических его рассечений и дроблений. Но, конечно, тут большую роль играют аналогические соответствия и концентрации, скрещения и сокращения. Именно в результате таких процессов возникли детерминативные сочетания слов с мухой, под мухой. Иллюстрации: «Крисп Иваныч засиживался иногда в гостях, иногда возвращался домой с мухой...» (Мамин-Сибиряк. Богоданка); «Зинаида Тихоновна, внимательно рассматривая свою гостью, ...даже подумала про себя: ”Ох!.. должно быть, она того... с мухой!“» (Мамин-Сибиряк. Бурный поток). У А.  П.  Чехова в рассказе «Пересолил»: «До усадьбы... оставалось еще проехать на лошадях верст тридцать – сорок. (Ежели возница не пьян и лошади не клячи, то и тридцати верст не будет, а коли возница с мухой да кони наморены, то целых пятьдесят наберется)».

Выражение с мухой встречается в стилях русского литературного языка с 30–40-х годов XIX века. Так, у П. А. Каратыгина в «Записках»: «Хотя людская молва часто из мухи делает слона, но должна быть какая-нибудь муха. Не пригрезилось же это кому-нибудь во сне!

По прошествии некоторого времени, просто из любопытства, я стал доискиваться, не удастся ли мне поймать где-нибудь эту могильную муху, и, действительно, мне, наконец, удалось найти, если не муху, так человека, который был ”с мухой“ в день похорон моего брата; от него-то и разнеслась эта нелепость» (Каратыгин 1930, 2, с. 91). У Н.  А.  Лейкина в рассказе «Биржевые артельщики» употреблено выражение с мухой в голове (в нетрезвом состоянии): «В легком хмеле, как говорится, с мухой в голове, возвратился Подметкин с артельной пирушки».

Выражение с мухой метафорически переосмыслено применительно к характеристике состояния нетрезвого человека. Оно заимствовано из терминологии картежной игры в муху, из связанного с ней жаргона и собственно обозначало «с выигрышем, с удачей, с победой», с овладением «мухой» или с достижением «мухи».

Позднее на основе аналогических приравнений к выражениям под хмельком и т.  п. возникло сочетание слов под мухой, например, у К. Паустовского в «Колхиде»: «Парень, должно быть, был под мухой, – добавил Чоп от себя. – Выпил поллитровочки водки» (см. БАС, 6, с. 1394).

В моих «Очерках по истории русского литературного языка XVII–XIX вв.» упоминается об очень своеобразной и интересной брошюре диалектолога-любителя П.  Тиханова «Криптоглоссарий» (Представление глагола выпить). Здесь собрана лексика и фразеология, вращавшаяся в пределах живой разговорной русской речи и ее разных социальных диалектов в конце XIX века и связанная с представлением о выпивке, о пьянстве. Мне кажется и теперь, в общем, правильной данная здесь социально-диалектная характеристика разных типов обозначений выпивки: «В противоположность дворянской традиции, в которой фразеология пьянства носила отпечаток или простонародности (например: нализаться, как
зюзя, куликнуть, хлебнуть лишнее, хватить и т. д.), или военного и картежного арго (например: зарядиться, быть на втором взводе, с мухой, под мухой, нарезаться и т. д.), или же каламбурной нарочитости (под шефе, фрамбуаз, насандалиться, заложить за галстук и др.), в буржуазной речи «представление глагола выпить» осуществляется, с одной стороны, красками городского вульгарного просторечия, нередко с жаргонным оттенком (ковырнуть, нажраться, надрызгаться, дернуть, дерябнуть, долбануть, дербануть, дербалызнуть, налакаться, раздавить мерзавчика, раздавить баночку, хлебнуть малую толику, садануть, тюкнуть, хлобыснуть, царапнуть, и др. под.), с другой стороны, приемами нарочито книжных, нередко официальных и церковнославянских перифраз (вонзить в себя, двинуть от всех скорбей, писать
мыслете, нарезаться в достодолжном порядке, разрешить вино и елей, совершить возлияния
Бахусу, устроить
опрокидонили опрокидонт и т.  д.)» (Виноградов. Очерки, с. 420).

Итак, русские идиоматизмы, связанные с мухой, сложились и распространялись сначала в жаргонно-профессиональной среде картежников и военных, а затем влились в городское «просторечие».

Отпадает другое этимологическое объяснение этих выражений– из медицинского жаргона. Во «Врачебном словаре» А. Никитина (1835) читаем под словом «myodesopsia»: «видение мушек – обыкновенный обман в начинающемся глазном туске, т. е. больной думает, что он видит нечто, похожее на муху; от μυĩα, муха, ε
δος, вид и ψις, видение».

П. Н. Тиханов в своем исследовании «Брянский говор» (СПб., 1904) воспроизводит любопытный «Памятник брянской письменности» середины XIX века – «Книшку Отъгаворную Егора Зайцова». Про собственника тетрадки один из брянских жителей отозвался так: «Это был мастеровой на одном из мальцевских заводов, старик, довольно крепкий с виду и, как говорят в Брянске – имел в носу (был колдун)». По поводу непонятного имел в носу с добавлением, что это значит «был колдун», П. Н. Тиханов замечает: «В русском жаргоне, среди слов для означения степени охмеления есть между прочим выражение ”муха“, с такими вариантами: забить, убить муху (мушинку), с мухой, под мухой, предварительная муха, и проч., что в переводе на обыкновенную речь надо понимать: ”человек находится-де в подпитии, в легком опьянении, выпито для смелости, для храбрости, etc.“ Кроме этой, так сказать скромной, небольшой выпивки, под ”мухой“ иногда разумеется пир горой, когда бывает что называется море разливанное и все лягут
костьми. Это загадочное выражение ”муха“ со всеми его видоизменениями недаром привилось в цикле иносказаний или жаргоне, хотя употребляется оно вряд ли сознательно.

По русскому народному суеверию, колдуны знаются с нечистым, с дьяволом. Сопоставляя ”муху“ с одною белорусскою пословицей, откроем внутреннее значение сего слова. Вот что находим в исследовании Буслаева ”Русские пословицы и поговорки“: О чародее или колдуне белоруссы говорят: (у него) ”мухи в носе“. Чтобы понять эту поговорку, следует припомнить соответственные ей мифические предания других народов. У литовцев есть божество мух, mussû birbiks (от глагола birbju – пищать, жужжать). Немецкие сказки повествуют о превращении нечистой силы в мух. Я. Гримм (в Deutsche Mythologie) приводит одно место из ”Acta Bened.“ (sec. I. 238), вполне объясняющее нашу белорусскую поговорку: in muscae similitudinem prorumpens cum sanguine de naribus egressus est inimicus [Тот, кто извергает из ноздрей с кровью нечто, подобное мухе, есть враг]» [Далее следует сноска: Буслаев  Ф.  И. Пословицы. М., 1854. С. 171–172; Я. Гримм дает еще несколько превращений дьявола в муху; см. его Deutsche Mythologie. Берлин, 1877: 2. С. 834; 3. С. 295. Там же и о других метаморфозах, кои принимает malignus spiritus. Ср. известную легенду в житии Иоанна новгородского и мн. др. «Между смешными и достойными всякого презрения идолами, у хананеян был велзевул – бог мух, которому в Аккароне воздвигнуто было великолепное капище (4 Царств: 1...). Имя это иудеи впоследствии употребляли для обозначения «князя бесовска». Мф.: X, 24 и дал.» (М. Сибирцев: Опыт библейско-естественной истории. СПб. 1867, с. 329). Ср. у Calmet: Dictionnaire historique, critigue, etc., de la Bible (Женева, 1730. III. 329 s. v. Mouches): «... Les Philistins adoroient le Dieu Mouche sous le nom de Béelsébub («Филистимляне поклонялись Богу Мухе по имени Беельзебуб». – В. В.) и др.].

При характеристике Зайцова (что он ”имел в носу“) опущено слово муха, значение которого в смысле ”нечистого“ вероятно потерялось в народе, сохранив его лишь для определения степени охмеления водкою, ”кровью сатаны“» (Тиханов, с. 165–166).

Искусственность и надуманность этого объяснения очевидны. Оно лишено конкретной исторической почвы. Кроме того, в этом случае остается неясной грамматическая и семантическая структура выражения под мухой или с мухой; ср. также убить муху.

Печатается по публикации под названием «О серии выражений: муху зашибить, муху задавить, муху раздавить, муху убить, с мухой, под мухой» в журнале «Русская речь» (1968, № 1).

О выражениях под мухой, с мухой см. также в следующих работах В. В. Виноградова: 1. Очерки по истории русского литературного языка XVII–XIX вв. (цитируется в публикуемой статье). 2. Об основных типах фразеологических единиц в русском языке//  А. А. Шахматов. 1864–1920. Сб. статей и материалов. М.; Л., 1947 (см. Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 149) (см. комментарий к статье «Лить, отливать пули»). – И. У.

НЕПОСРЕДСТВЕННЫЙ

В процессе формирования и развития русской научно-философской терминологии и отвлеченной литературной лексики, кроме старославянского и народного «исконно русского», общеславянского и восточнославянского начала, играло очень существенную роль семантическое воздействие античных языков – греческого и латинского. Это воздействие могло быть непосредственным, прямым, но оно могло осуществляться и углубляться при посредстве западноевропейских языков. Так, латинский язык как интернациональный язык европейской средневековой науки оказал громадное влияние на научную, философскую и техническую, общественно-политическую интернациональную терминологию.

В истории русской научной и отвлеченной лексики – при всей ее национальной самобытности – отражаются и общие процессы семантического развития языков европейской системы. Слово непосредственный возникло в русском книжном языке начала XVIII в. под влиянием латинского immediatus и было поддержано влиянием немецкого unmittelbar (ср. франц. immédiat). В XVIII в. оно употреблялось в значении, близком к немецк. unmittelbar. Так, в цитированном выше «Полном лексиконе» Аделунга (ч. 2, с. 740) читаем: «Unmittelbar, adj. и adv., -еr, -ste, непосредственный... Der unmittelbare Verstand einer Rede – непосредственный смысл речи. UnmittelbareReichsstände Rede самостоятельные, независимые, непосредственные имперские члены, одному императору империи подверженные. Die Unmittelbarkeit (множ. не имеет) – непосредственность, самостоятельность, независимость».

Генетической и семантической связью слова непосредственный с unmittelbar объясняется отсутствие смыслового параллелизма в русском языке между словами непосредственный и посредственный (ср. в сл. АР: «Посредственный... Средний между хорошим и худым, между великим и малым. Посредственное мнение. Посредственный рост, посредственные успехи» – 1822, ч. 5, с. 45); но ср. значения немецкого mittelbar (Аделунг, Полн. лекс., 2, с. 68).

Есть основания предполагать, что сначала появилось наречие непосредственно. Непосредственно первоначально противопоставлялось не слову посредственно, а слову средственно. Так, в «Реестре памятствуемых речений», приложенном к русскому переводу (Гавр. Бужинского) книги Сам. Пуффендорфа «О должности человека и гражданина» (De officiis hominis et civis), помещены слова: средственно или непосредственно – mediate vel immediate. Прилагательное непосредственный сформировалось несколько позже в 30–40-е годы XVIII в. В лексиконе Вейсмана: Unmittelbar, immediate – беспосредственно (с. 711); ср. польск. bezpośredni, bezpośrednio, bezpośredniość. В отличие от посредственный имя прилагательное непосредственный вступает в тесную связь с теми новыми значениями и новыми словами, которые образуются от существительного посредство в русском литературном языке начала XIX в. со словами посредственник, посредствовать, посредник и т. п.

В лексиконе1731 г., как уже указано, еще не отмечено имя прилагательное непосредственный. Здесь немецкое unmittelbar (лат. immediate) переводятся через «беспосредственно» (с. 711). Между тем, слово посредственный в этом словаре уже помещено. Оно рассматривается как один из синонимов слова средний. Вот – весь относящийся сюда материал:

«Mittel, medium – средина, посредство. Sich ins Mittel legen, ins Mittel Kommen intercedere – посредственником быти, посредствовати, в какое дело вступати, ссорящихся, сварящихся помирити. Das Mittel treffen, servare modum – посредствие держати, средствие хранити, в средину попасть. Mittelbar, mediate – прямо, средственно. Мässig, mediocris, mediocriter – средний, мерный, посредственный. Мässigkeit, mediocritas – посредственность, мерность. Mittel, intercessor, conciliator – посредник, миритель, примиритель, ходатай, заступник» (с. 419–420). Но ср. в «Знаниях касающихся вообще до философии» (собр. и изъясн. Гр. Тепловым. Кн. 1, 1751, с. 4): «Науки прежде должны пользу производить, а от той слава сама собою непосредственно следовать имеет». Ср. также в «Путешествии» Радищева: «Но если мы непосредственного от витийства Ломоносова не находим отродия, действие его благогласия и звонкого препинания бесстопной речи было, однакоже, всеобщее».

В словаре1847 г. слово непосредственный определяется еще соответственно его употреблению в языке XVIII – начала XIX в.: «Непосредственный... Не зависящий от посредства, прямый. Непосредственная власть» (т. 2, с. 445). Таким образом, это значение: «прямой, без посредствующих звеньев, без промежуточного участия кого-н.», является самым первоначальным, самым старым значением слова непосредственный. В XIX в. видоизменялся лишь круг его употребления, особенно с тех пор, как это значение вышло далеко за пределы делового языка (ср. выражения: непосредственное начальство; передать письмо непосредственно адресату; непосредственной причиной, непосредственным следствием чего-н. было..; в непосредственном соседстве и т. п.).

Но уже в 20–30-х годах XIX в. в слове непосредственный развивается новое значение: «прямо вытекающий из внутренней природы вещей, не опосредствованный отвлеченно-рассудочным познанием». Например, непосредственное знание, непосредственное чувство. Это значение складывается в философском языке русских шеллингианцев.

И. Панов в своем исследовании «Славянофильство, как философское учение» писал, цитируя рассуждение Хомякова о живом знании (соч., 1, с. 279): «Оно не обнимает всей области нашего разумения – это не всецелый разум, потому что разум, во всей своей цельности, обнимает или вмещает в себе и область рассудка; это только одна из сторон нашего разума, одна из градаций познания, за которою немецкая философия усвояет не совсем точное название знания непосредственного (das unmittelbare Wissen)...» (ЖМНП, 1880, № 11, с. 53).

В. Г. Белинский в статье «Русская литература в 1840 г.» упоминает слово непосредственный, непосредственность в числе неологизмов философского и публицистического языка 30-х годов. «Сверх упомянутых слов (бесконечное, конечное, абсолютное, субъективное, объективное, индивидуум, индивидуальное. – В. В.), ”Отечественные записки“ употребляют еще следующие, до них никем не употреблявшиеся (в том значении, в каком они принимают их) и неслыханные слова: непосредственный, непосредственность, имманентный, особный, обособление, замкнутый в самом себе, замкнутость, созерцание, момент, определение, отрицание, абстрактный, абстрактность, рефлексия, конкретный, конкретность и пр. В Германии, например, эти слова употребляются даже в разговорах между образованными людьми, и новое слово, выражающее новую мысль, почитается приобретением, успехом, шагом вперед» (ср. также Белинский, 1900–1910, т. 8, с. 353 и т. 9, с. 479).

Итак, Белинский связывает это новое значение слова непосредственный, как и других им приведенных выражений, с влиянием немецкой философии. Еще более интересно заявление Белинского в примечании к этому рассуждению: «...эти ”непонятные“ слова со дня на день становятся для всех понятными из употребления» (см. статью Л. А. Булаховского «Абстрактная лексика в русском литературном языке первой половины XIX в.» // Сб. Днепропетр. ун-та, с. 7–8; то же в кн.: Булаховский, Русск. литер. яз., 1, с. 334). Ср. у Н. И. Пирогова в «Дневнике старого врача»: «И те чистые эмпирики, которые, останавливаясь на фактах, не идут далее своих непосредственных (прямых или ближайших) умозаключений из этих фактов, совершенно правы в моих глазах...» (2, с. 41).

На основе расширения и видоизменения того же философского значения в 30–40-х годах намечается в слове непосредственный новый оттенок значения. Непосредственный – в применении к человеку – мыслится как антитеза понятия «рассудочный, подверженный рефлексии». Натура непосредственная. Так, оформляется значение «чуждый рефлексии, самоанализа, следующий без раздумий и сомнений внутреннему влечению или инстинкту» (ср. Ушаков, 2, с. 533).

У И. С. Тургенева в рецензии на «Фауст Гете в пер. М. Вронченко» (1845): «... непосредственная, несомненная общепонятная красота – необходимая принадлежность всякого художественного создания». У А. И. Герцена в «Былом и думах» – при характеристике гегельянцев 30–40-х гг.: «Все в самом деле непосредственное, всякое простое чувство было возводимо в отвлеченные категории и возвращалось оттуда без капли живой крови, бледной алгебраической тенью».

У Ф. М. Достоевского в письме Н. Н. Страхову (1863 г.): «Я беру натуру непосредственную, человека, однако же многоразвитого, но во всем недоконченного, изверившегося и не смеющего не верить, восстающего на авторитеты и боящегося их» (Достоевский, Письма, с. 333). В «Записках из подполья»: «...Все непосредственные люди и деятели потому и деятельны, что они тупы и ограниченны».

В статье Ап. Григорьева «Великий трагик»: «Память нарисовала передо мной все это безобразие – и Гамлета... и Офелию, которую доставали нарочно – искали, видите, чистейшей простоты и ”непосредственности“ – и которая мяукала какие-то английские народные мотивы...» (Григорьев Ап., с. 250). У него же в «Моих литературных и нравственных скитальчествах»: «...но едва ли ее [Радклифф] отношения не были более непосредственны; едва ли не более органически сложились в ней ее вкус и созерцание... Вальтер Скотт некоторым образом сделался, Анна Радклифф родилась» (там же, с. 138). Ср. в письме А. А. Григорьева Н. Н. Страхову (от 19 янв. 1862 г.): «О, мой старый ”Москвитянин“ зеленого цвета, – ”Москви-тянин“, в котором мы тогда крепко, общинно-соединенные, так смело выставляли знамя самобытности и непосредственности» (там же, с. 492). У К. С.  Стани-славского в книге «Моя жизнь в искусстве» (1933): «Голая непосредственность и интуиция без помощи техники надломят душу и тело артиста при передаче им громадных страстей и переживаний современной души» (с. 696).

В современном русском литературном языке слово непосредственный выражает в более углубленном и логически отточенном виде все те значения, которые развились в этом слове с середины XVIII в.: 1. Следующий сразу за кем-чем-н., без промежуточного участия кого-чего-н., без посредствующих звеньев. Н. начальник. Непосредственная причина. Непосредственное следствие. Передать письмо непосредственно (нареч.) адресату. В непосредственном соседстве. 2. перен. Следующий без раздумий и сомнений внутреннему влечению, инстинкту, чуждый самоанализа. Он – натура непосредственная. Дети непосредственны. // Прямо, беспрепятственно вытекающий из внутреннего побуждения, инстинкта. Непосредственное чувство (Ушаков, 2, с. 533).

Статья опубликована в журнале Cercetari de Lingvistica, an. III (1958) и входит в серию статей, объединенных общим названием «Из истории русской литературной лексики», под № 4: 1. Прямолинейный, прямолинейность. 2. Односторонний. 3. Самочувствие. 4. Непосредственный. В рукописи заголовок несколько отличается – «К истории значений слова».

Сохранились: авторская рукопись(11 пронумерованных листков), первый экземпляр машинописного текста, частично переработанного автором (8 стр.), оттиск, одна карточка с двумя цитатами.

Печатается по оттиску, сверенному и дополненному по авторской рукописи, с внесением ряда необходимых поправок и дополнений. – Е. X.

МЫСЛИМЫЙ, НЕМЫСЛИМЫЙ

В книжном русском языке (так же, как и в некоторых других литературных славянских языках, например, в чешском) продуктивны качественные имена прилагательные с глагольной основой и суффиксом -м- (-ем- / -им-). Они обозначают: «такой, что можно что-нибудь делать», «выражающий возможность какого-нибудь действия». Прилагательные этого типа образуются от основ как переходных, так и непереходных глаголов – несовершенного и совершенного вида (например, неувядаемый, нескончаемый, терпимый, растворимый и т. п.). Этот тип образования, сильно эволюционируя, развивается на протяжении всей истории русского литературного языка. Свойственен он был и старославянскому языку. Входящие в эту морфологическую группу слова возникли в разное время. Поэтому большая часть из них, несмотря на их книжность, не может быть отнесена к славянизмам.

Прилагательные немыслимый и мыслимый не зарегистрированы ни одним словарем русского языка до словаря Даля. Даль отметил: «Мыслимый, что можно мыслить, представить в уме, вообразить» (1881, 2). Немыслимый Далем отдельно не приводится. За Далем следует словарь Ушакова. Здесь читаем: «Мыслимый, ая, ое, -лим, а, о. 1. Прич. страд. наст. вр. от мыслить (книжн. устар.). Мыслимая вами научная теория неубедительна. 2. «Возможный, могущий быть, случиться». Где еще мыслимы подобные вещи! Маяковский. Мыслимое ли это дело? мыслимо ли это?» (2, с. 288).

Однако легко заметить, что первое значение – причастное – восстановлено чисто гипотетически. Никаких реальных, живых, взятых из литературы примеров на его употребление не приведено. Отрицать возможность его индивидуального применения в отдельных философских трактатах трудно, но доказать широкую его распространенность невозможно. Что же касается второго значения, то круг его употребления не очерчен. Можно подумать, что это значение – свободное, что его реализация не ограничена никакими фразеологическими и синтаксическими условиями. Между тем это не так. Немыслимый употребительнее, чем мыслимый, хотя оно не указано ни одним словарем русского языка. Любопытно, что акад. Я. К. Грот обратил внимание на появление именно слова немыслимый в русском литературном языке 40–60-х годов XIX в. и связывал его образование с влиянием немецкого undénkbar (сл. Грота – Шахматова 1876, 2, с. 13). Действительно, слово мыслимый употребляется лишь с оттенком отрицания возможности чего-нибудь. Поэтому оно встречается исключительно в вопросительных и восклицательных предложениях с отрицательным смыслом. Например, мыслимое ли это дело? (т. е. «немыслимое»).

Таким образом, мыслимый и немыслимый как прилагательные являются модально дифференцированными синонимами. См. у П.  А. Каратыгина в «Записках»: «Любовь без поэзии немыслима». Ср. «мыслима ли любовь без поэзии?» (Каратыгин, Записки, 1, с. 124).

Заметка ранее не публиковалась. Рукопись не сохранилась. В архиве есть только ветхая машинописная копия с правкой автора (1 экз.).

Заметка публикуется по машинописи. – В. П.

НАГЛЯДНЫЙ

В семантической истории многих русских литературных слов воздействие чужого языка играет подсобную или побочную роль. Оно лишь сопутствует самостоятельному развитию значений русского слова, иногда лишь ускоряя, как бы подгоняя его семантическое движение в том направлении, которое уже было предопределено, предуказано морфологической структурой слова и его смысловыми связями и возможностями.

Слово наглядный вошло в русский литературный язык из народной речи. Достаточно вспомнить народно-поэтическое ненаглядный, которое представляет собою видоизменение того же слова по контрасту при помощи отрицания не. Если ненаглядный обозначает: «такой, на которого нельзя наглядеться», а затем уже «любимый, дорогой», то наглядный первоначально имело значение: «такой, на которого можно было легко наглядеться», а затем: «освоенный или приобретаемый наглядкою, неоднократным наблюдением». Ср. у Ф. М.  Достоевского в рассказе «Скверный анекдот» такое употребление глагола наглядеть: «В это-то время Млекопитаев и наглядел Пселдонимова. Он был поражен его длинным носом и смиренным видом».

В применении к обучению или изучению природы слово наглядный в начале XIX в. приобрело своеобразный смысловой оттенок: «приобретаемый или достигаемый посредством непосредственного зрительного восприятия». Наглядное обучение. Наглядное распознавание минералов. В академическом словаре 1847 г. указано только это значение. Оно определяется так: «Приобретаемый наглядкою». Наглядка же объясняется как «способность научиться чему-нибудь, приобретаемая от частого смотрения на что-либо» (сл. 1867–1868, 2, с. 356).

В высшей степени показательно, что слова наглядный нельзя найти ни в одном словаре русского языка до словаря 1847 г. Его не встретим ни в переводных русско-французских и русско-немецких словарях XVIII и начала XIX в. Его нет ни в словарях Академии Российской, ни в словаре П.  Соколова (1834), ни в «Этимологическом лексиконе» Ф.  Рейфа (1835–1836). Таким образом, можно с несомненностью утверждать, что слово наглядный укрепилось в русском литературном языке не ранее 20–40-х гг. XIX в.

Характерно, что слово ненаглядный помещено во всех словарях, начиная со словаря АР: «Тот, на кого наглядеться, налюбоваться не можно. Ненаглядное дитя. Ненаглядный сынок» (сл. 1806–1822, 3, с. 1334). Необходимо также отметить, что в глаголе наглядеться уже в словарях XVIII в. отмечаются два значения: «1) Насмотреться, глядя на что налюбоваться, удовольствовать свое зрение. Мать не может наглядеться на детей своих. Не можно наглядеться на изящество сей живописи, работы. 2) Получить навык или приобресть сведение, научиться от многого и частого примечания. Странствуя по разным землям, всего в свете нагляделся». С этим значением глагола наглядеться было связано образование и употребление отглагольного имени существительного наглядка (ср. «По одной наглядке перенял многие рукоделия», сл. АР 1814, ч. 3, с. 1013–1014).

К этой же семантической сфере примыкает и слово наглядный. Однако на смысловую структуру этого слова, особенно в его педагогическом применении не могло не оказать влияния немецкое anschaulich (ср. Anschaulichkeit). В слове наглядный около середины XIX в. развиваются значения: 1. Основанный на показывании или созерцании, на непосредственном наблюдении (изучаемых предметов или моделей). Наглядное обучение. Наглядный способ обучения. 2. Такой, что можно непосредственно созерцать и понимать, доступный и убедительный для непосредственного наблюдения, понимания. Наглядный случай, наглядный пример, наглядный образ. Гоголь употреблял слово наглядность в значении «зрительная осязаемость». Например, в письме к Плетневу от 4 декабря 1846 г.: «...у него [Прокоповича] раньше, чем у всех других, показалась наглядность, наблюдательность и живость жизни» (Русск. писатели о лит-ре, 1, с. 308). Даль уже в первом издании словаря вышел за пределы определения словаря 1847 г.: «Наглядный, усвоенный наглядкою; опытный, практический, прилагаемый к делу; ясный, понятный, вразумительный» (1865, 2). Но П. Шейн в своих Дополнениях указал на новые значения слова наглядный, развившиеся под влиянием немецкого anschaulich, и на слово наглядность для передачи немецкого Auschaulichkeit.

П. Шейнписал: «Наглядный и наглядность – доступный чувству зрения и вообще чувствам, часто употребляется в смысле «осязательный», «конкретный», в противоположность отвлеченному. Наглядный, наглядно, наглядность (составлены по образцу нем. anschaulich) сделались необходимыми терминами современной педагогики» (Шейн, с. 28). В этом замечании ошибочно отношение к слову наглядный, как к кальку, к морфологическому слепку с немецкого anschaulich. Старое народное ненаглядный возникло независимо от сторонних влияний.

При наглядеться, наглядка естественно было образование наглядный (ср. нарядиться, наряд, нарядный; затягивать, затяжка, затяжной; приглядеться, в приглядку, неприглядный; ср. в народной речи приглядный).

Во втором издании словаря Даля слово наглядный толкуется так же, как и в первом издании: «Усвоенный наглядкою; опытный, практический, прилагаемый к делу; ясный, понятный, вразумительный. Наглядное дело переимчиво. Наглядный способ
обученья. Чертежный способ доказательства нагляднее алгебраичного» (сл. Даля 1881, 2, с. 393).

У Н.  И.  Пирогова в «Дневнике старого врача»: «Наглядность учения и демонстрацию можно было найти только на лекциях Лодера» (2, с. 379); «И странно: до вступления моего в дерптский университет я не чувствовал никакой потребности узнать что-нибудь из собственного опыта, наглядно» (там же). «Наглядность в соединении со словом – вот эти средства, разумея под именем наглядности все действующее на внешние чувства» (там же, с. 121); «...слово может еще заменить наглядность, но одна наглядность никогда не заменит слова. Наглядное, одно, само по себе, без помощи слова, хотя и может глубоко врезаться в память ребенка, но всегда останется чем-то отрывочным и несвязным...» (там же, с. 130). «Довольно раннее обучение грамоте при пособии наглядности я считаю самым надежным средством к правильному развитию внимательности» (там же, с. 126); «Теперь я убедился, что ни наглядность, ни слово, сами по себе, без умения с ними обращаться как надо и без других условий, ничего путного не сделают» (там же, с. 124).

Статья ранее не публиковалась. В архиве сохранились рукопись – 11 листков разного формата – и машинописный экземпляр с правкой автора. Статья писалась в разное время. Первоначальный набросок (4 листка одного формата и качества бумаги) написан чернилами и имеет специально оставленные пустые места, позже заполненные текстом, написанным карандашом. 7 листков разного формата, дополняющие первый набросок, написаны карандашом. Листки пронумерованы автором.

Статья публикуется по машинописи с внесением ряда необходимых поправок и уточнений. – В.   П.