ПОКЛОННИК

Не подлежит сомнению, что книжно-славянский отпечаток лежит на именах существительных с суффиксом -ник, произведенных от глагольных основ: наставник, заступник, преступник, наследник, работник, противник, клеветник, рассадник.

Слово поклонник в языке древнерусской письменности было культовым выражением (ср. идолопоклонник). Унаследованное русским языком из языка старославянского, оно обозначало: «человек поклоняющийся, молящийся (богу), почитающий бога» (ср. в Осторомир. Еванг., Изборнике 1073 г., в Гр. Наз. XI в.) (Срезневский, 2, с. 1109). В деловом языке для обозначения лица, являющегося с поклоном и дарами, было образовано слово поклоньщик (ср. в IV Новг. Летоп. 6955 г.: «Присла поклоньшики в Новгород, Новгородьци же послаша послы... и князь Дмитрии Крест цѣлова на всѣх старинах») (там же) (ср. изменник и изменщик; советник и поздн. советчик). В этом культовом значении слово поклонник дожило до XVIII в. В словарях Академии Российской отмечено лишь это одно значение: «Поклонник, ка, с. м. 2 скл. Поклонница, цы, с. ж. 1 скл. «Богопочитатель, богомолец». Истиннии поклонницы поклонятся отцу духом и истиною. Иоанн. 4. 23» (сл. АР 1822, 4, с. 1398).

Однако в поэзии XVIII в. слово поклонник теряет свои религиозно-культовые оттенки. Оно переносится в стили любовной лирики и получает общее эмоциональное значение «почитатель» (ср. изменения значений глагола обожать, обожатель). Это значение впервые зарегистрировано в словаре 1847 г. Здесь указываются два значения слова поклонник: «1) «Поклоняющийся богу, святыне». 2) «Почитатель». Поклонник красоты» (сл. 1867–1868, 3, с. 646). Ср. у Пушкина в «Евгении Онегине»: «Поклонник Канта и поэт».

В словаре В. И. Даля отмечается третий этап в эволюции значений этого слова. В разговорной речи 20–30-х годов слово поклонник (так же, как и обожатель) стало в абсолютивном употреблении, т.  е. независимо от сочетания с родительным падежом объекта, обозначать влюбленного, увлеченного обожателя. Например, у Пушкина: «Она окружена была поклонниками» («Метель»). У Даля читаем: «Поклонник, -ница, м., «поклоняющийся кому, чему-либо (богу, святым местам, мощам)» // «Почитатель, обожатель, преданный слуга»; // «влюбленный». Он поклонник всех пиров. У нее много поклонников и обожателей» (сл. Даля 1912, 3, с. 621–622).

В современном русском языке – с существенными стилистическими изменениями и с иной экспрессивной окраской – выделяются в слове поклонник три значения: 1) «Восторженный почитатель». Он – поклонник Пушкина. «Таланты и поклонники» (название пьесы А.  Н.  Островского). 2) «Влюбленный, ухаживатель». ”Уж не он ли?“ – спрашивал я самого себя, тревожно перебегая мыслью от одного ее поклонника к другому (Тургенев). 3) «Человек, почитающий кого-нибудь в качестве божества или святого» (книжн. устар.). Поклонник
Магомета. Поклонники Будды (Ушаков, 3, с. 496).

Таким образом, «иерархия значений слова» (пользуясь выражением Ж.  Вандриеса) резко изменилась, экспрессивные оттенки стали более риторическими и изысканными, но внутренняя форма осталась почти та же.

Опубликовано вместе с заметками о словах охрана, уничижать – уничтожать, застой, потусторонний, момент, мохры, постепеновец, решимость – нерешимость (под общим названием «Из истории слов») в журнале «Вопросы языкознания» (1989, № 4). В архиве сохранилась рукопись на 4-х листках, пронумерованных карандашом (бумага – разного качества: третья и четвертая странички – на желтой, старой оберточной бумаге, текст написан черными чернилами; вторая страничка – на старой бумаге, но другого качества, чернила черные, потускневшие; первая страничка – на листке в линейку, написана карандашом). Текст заметки подготовлен по рукописи. Здесь печатается по оттиску из журнала «Вопросы языкознания» с внесением ряда необходимых поправок и уточнений. – М.  Л.

ПОКРЫТ МРАКОМ НЕИЗВЕСТНОСТИ

Изучение книжно-славянской лексической струи в составе русского литературного языка не должно ограничиваться только областью словообразования и историей разных словарных пластов или отдельных слов, как это было до сих пор. Оно не может быть полным и всесторонним без охвата фразеологических проблем.

Выражение покрытый мраком неизвестности ныне воспринимается как ироническое. Оно носит на себе отпечаток как бы вывернутой наизнанку книжной риторики и шутливо применяется к тому, что остается неизвестным, о чем нет никаких сведений, что кажется почти недоступным человеческому познанию. Это выражение представляется естественным метафорическим развитием фразеологического сочетания – покрытый мраком (ср. мрак покрывал поля). Ср. также: мрак или тьма невежества.

В словаре Д. Н.  Ушакова вместо фразы покрыт мраком неизвестности объясняется только: мрак неизвестности (ср. мрак невежества) (сл. Ушакова, 2, с. 271–272). Но это – неправильно. Выражение «мрак неизвестности» отличается по экспрессивной окраске от фразы покрыто мраком неизвестности.

Своеобразие экспрессии – то подчеркнуто иронической, то глубокомысленно-ученой, педантской – спаивает фразу покрыто мраком неизвестности в самостоятельное целое, в особое фразеологическое единство. Каков генезис этого выражения? Кажется вероятным, что оно образовалось в высоком славянизированном слоге русского литературного языка. Но когда? Элементы его можно найти и в языке древнерусской письменности. Например, в Несторовом Житии Феодосия (II): «Омрачениѣмь бѣсовьскымь сце покръвено имыи» (Срезневский, 2, с. 1119). Ср. Кан. молебн. Богор. п.  9: «свѣта твоего зарями... мракъ
невѣдѣнiя отгоняюще...» (Изв. ОРЯС, т. 18, кн. 2, 1913, с. 265).

Акад. М.  И. Сухомлинов отметил в языке Вассиана, современника Ивана III, выражение: «покровенже сыи мрачным облаком срама» (Изв. Имп. АН по Отд-нию русск. яз. и словесности, т. 2, 1853, с. 194).

В «Древней российской истории» М.  В. Ломоносова: «Возрастая до толикого величества Россия... коль многие деяния и приключения дать могла писателям, о том удобно рассудить можно. Из великого их множества не мало по общей судьбине во мраке забвения покрыто» (Ломоносов 1902, 5, с. 245). У М. В. Ломоносова в «Письме о пользе стекла»:

Стекло приводит нас чрез Оптику к сему,

Прогнав глубокую неведения тму!

Ср. у Карамзина в повести «Наталья, боярская дочь»: «Отныне, добрый боярин, жизнь твоя покрывается мраком печали...».

Во всяком случае, к концуXVIII в. начинает выкристаллизовываться устойчивое выражение – покрыт мраком (или непроницаемым покровом) неизвестности или покрыт неизвестностью. У А.  Н.  Радищева в «Путешествии из Петербурга в Москву» в главе «Бронницы» читаем: «Безумный! почто желаешь познати тайну, которую я сокрыл от смертных непроницаемым покровом неизвестности?» Ср. в письме Н.  П.  Шереметева к А.  Ф.  Малиновскому от 29 августа 1805 г.: «...дело сие покрыто для меня совершенной неизвестностью...» (Русск. архив, 1915, № 3, с. 296).

Акад. Т. С. Мальгин в своей заметке о варяго-руссах (1818 г.) писал: «Варяги – Русь, или Руссы, в древней отечественной нашей истории составляют важное и знаменитое место. Но сия статья бытописания по ныне покрыта толь густым мраком нерешимости, что не только иностранные, но и российские бытописатели не могли ступить на путь истины и вразумиться в ясное понятие сего слова, а чрез то удобно разогнать пустый туман прежнего заблуждения и нелепых толков» (Сухомлинов, вып. 5, с. 40).

В «Записках» Г. Добрынина (конец XVIII – нач. XIX в.): «Все мои предки, коих глубокое начало покрыто неизвестностью, – может быть потому, что они не охотники были писать собственных историй, посвящаемы были на службу алтарю Господню» (Русск. старина, 1871, 3, с. 122). «...превеликой под его хоромами погреб, хранящий от времен, покрытых неизвестностию, разномерные бочки, бочонки, бутыли, бутылки и дополняемый каждогодно...» (там же, с. 575).

В «Словаре Академии Российской» под словом покрытый наряду с фразами: покрытый сединами, покрытый тайною, покрытый лаврами – приводятся два выражения: «Покрытый непроницаемою завесою, мраком неведения. «Непостижимый, недоведомый...» Покрытый мраком невежества или невежеством, неведением. «Непросвѣщенный». Многие народы и ныне еще покрыты мраком невежества» (сл. АР 1822, 4, с. 1413–1414). В словарь 1867–1868 гг. выражение покрытый мраком неведения вовсе не попало, очевидно, потому, что мрак неведения здесь истолковывается как «отсутствие света познаний», то есть невежество (сл. 1867–1868, 2, с. 688).

Акад. Я. Грот в своей книге «Пушкин, его лицейские товарищи и наставники» указал на то, что широкому распространению этого выражения содействовал учебник по истории Ив. Кайданова: «Кайданов приобрел в педагогическом мире не слишком лестную репутацию своим руководством, которое теперь (употребляя распространенное им же по всей России выражение) ”покрыто мраком неизвестности“» (Грот, Статьи о Пушкине, с. 3). Ср., например, в «Руководстве к познанию всеобщей политической истории» проф. Ив. Кайданова (ч. 1): «Древняя История Египтян покрыта мраком баснословия и неизвестности» (Кайданов, 1, с. 26). Ср. у Пушкина в «Истории села Горюхина»: «Мрак неизвестности окружал его как некоего древнего полубога; иногда я даже сомневался в истине его существования. Имя его казалось мне вымышленным и предание о нем пустою мифою...».

Аналогичен, по-видимому, генезис выражения: Об этом история умалчивает (см. Михельсон, Русск. мысль и речь, 1912, с. 656). Действительно, это выражение тоже сначала употреблялось при ироническом отказе от генеалогических и исторических разысканий.

Употребление фразы покрыт мраком неизвестности в русском литературном языке первой половины XIX в. свидетельствует о близкой связи ее с риторическим стилем исторического повествования. В сочинении Е.  Г. «Человек с высшим взглядом, или как выдти в люди» (ч. 1, СПб., 1842, с. 6) написано: «Корень фамилии Самоедовых скрывается во мраке неизвестности». У Н.  И. Греча в «Воспоминаниях старика»: «Книга барона Корфа о вступлении на престол императора Николая Павловича, по справедливости, возбудила общее любопытство и внимание, описав нам события и сообщив документы, отчасти покрытые мраком неизвестности...» (Греч 1930, с. 311).

У П.  А. Каратыгина: «Стали расспрашивать, искать закулисного злодея, но все напрасно. Преступление осталось покрыто мраком неизвестности» (Каратыгин 1929, с. 177). Ср. у него же в «Записках»: «Розыски были напрасны, он ускользнул от заслуженного наказания и скрылся во мраке неизвестности, не заклейменный общественным презрением» (там же, с. 451); ср. в «Посмертных записках» Н. В. Берга (Русск. старина, 1891, февраль, с. 262): «Происхождение его [Н.  Ф.  Павлова] покрыто туманом. Где он и как учился – неизвестно...» (ср. «Литературные салоны и кружки. Первая половина XIX в.», 1930, с. 368). В «Братьях Карамазовых» (слова Ф. П.  Карамазова): «Ну-с, а прочее все еще подвержено мраку неизвестности». Ср. у И. Т. Кокорева в очерке «Фомин понедельник»: «Дальнейшая история Фомина понедельника – не скажем, по примеру многих историков: покрыта мраком неизвестности, но все-таки мало известна, почти до наступления второй четверти XIX века» (Кокорев 1858, ч. 3, с. 162). У И. И.  Железнова в «Картинах казацкой жизни» (1859): «Каким образом попал в сумку ножик – покрыто мраком неизвестности (Железнов 1888, 1, с. 24). У Л. Ф.  Пантелеева в очерках «Из воспоминаний прошлого» (1934): «А затем объяснил ему, что для меня покрыто мраком неизвестности, почему тобольская экспедиция перечислила нас в католики» (Пантелеев, с. 480).

У акад. В.  М. Истрина в его исследовании «Хроника Георгия Амартола» (т. 2): «Но эта литературная история памятника начинается, так сказать, со второй ее ступени; первая же ступень, момент самого появления памятника, обыкновенно остается покрытой мраком неизвестности» (Истрин, Хроника Георгия Амарт., с. 270).

Ср. у акад. И. В.  Ягича в «Истории славянской филологии» о работах Потебни: «...в 1874 году осенью, уезжая через Петербург за границу, обратил внимание надлежащих кругов (через Бестужева-Рюмина) на значение исследований А. Потебни, бывших покрытыми мраком неизвестности вследствие того, что они печатались в провинциальных изданиях» (Ягич, с. 551). Ср.: «Г.  Филевич... утверждает, что Угорская Русь существует с давних пор, но с каких именно пор – это для него покрыто мраком неизвестности» (Д. Иловайский. Два профессора русской истории о происхождении Руси // Русск. архив, 1896, № 10, с. 276).

Наряду с глубокомысленным повторением этого риторического штампа, с 40–50-х годов XIX в. начинает устанавливаться ироническое к нему отношение. Уже в языке писателей-реалистов выражение покрыто мракомнеизвестности подвергается экспрессивному перекрашиванию. Оно переносится в стиль иронического повествования. Например, у Тургенева в рассказе «Гамлет Щигровского уезда»: «Это остается покрыто мраком неизвестности, как говаривал один мой знакомый стряпчий, когда его спрашивали: берет ли он взятки с доброхотных дателей?». У Тургенева в очерке «Певцы» из «Записок охотника»: «Несмотря на мое старанье выведать пообстоятельнее прошедшее этого человека, в жизни его остались для меня... темные пятна, места, как выражаются книжники, покрытые глубоким мраком неизвестности». У Ф. М.  Достоевского в повести «Село Степанчиково и его обитатели»: «Явился Фома Фомич к генералу Крахоткину, как приживальщик из хлеба – ни более, ни менее. Откуда он взялся – покрыто мраком неизвестности». В письме Н.  Г. Чернышевского брату: «Заметил ли Некрасов, что я дал ему урок, покрыто мраком неизвестности» (Чернышевский, Переписка, вып. 3, с. 61). У Достоевского в «Идиоте»: «Мало-помалу и распространившиеся было по городу слухи успели покрыться мраком неизвестности».

В рецензии акад. А. В.  Никитского на диссертацию А. М.  Придика: «Шестая речь Исея»: «О Миксиадовне ”все покрыто мраком неизвестности“, и он не рассеялся от приблизительных расчетов г. Придика, по которым ей в год смерти мужа... было, по крайней мере, 70 лет» (ЖМНП, 1903, апрель, с. 407).

Статья ранее не публиковалась. В архиве есть рукопись на 19 листках, относящихся к разному времени (написано чернилами и карандашом, на разной бумаге). Сохранилась также машинописная копия с авторской правкой. Публикуется по машинописи, проверенной по рукописи, с внесением ряда необходимых поправок и уточнений. – М.   Л.

ПЛЮГАВЫЙ

Многие областные слова русского языка, встречающиеся по преимуществу в северо-западных и юго-западных говорах, находят соответствие в украинском и белорусском языках, а также в западнославянских языках. И часто бывает трудно решить, откуда и каким путем попали они в словарь русского литературного языка: непосредственно из западнославянских языков, или через украинское и белорусское посредство, или же более близким путем – из самой областной русской народной речи. Лишь подробное изучение семантической истории таких слов и географических границ их бытования, их «путешествий» в разные периоды развития русского языка может привести к точному и исчерпывающему ответу на все эти вопросы.

В составе же русского литературного языка слова этого типа всегда воспринимались и по своей экспрессивно-стилистической окраске, и по кругу употребления как просторечно-народные, а иногда даже вульгарные. На них не лежало печати модного заимствования. Пример – слово плюгавый.

В современном языке оно относится к просторечно-фамильярному стилю речи и окутано экспрессией крайнего презрения, почти брани. Оно значит: «неказистый, невзрачный, мерзкий, дрянной» (ср. плюгавец, плюгавенький). В русских областных народных говорах оно распространено не очень широко, и притом почти исключительно на Западе и Юге России, и особенно в говорах, соприкасавшихся с белорусским и украинским языками. Так, еще в «Опыте областного великорусского словаря» (с. 160) были указаны псковские (опочецкие) слова: плюгавик «змей», «гад»; плюгавка «мышь», «крыса».

В «Дополнении к Опыту областного великорусского словаря» находим: «Плюгавить, гл. ср. Бездельничать. Ряз. Плюгавый, ая, ое, пр. Бездельный, бездельник. Ряз.» (Доп. к опыту обл. влкр. сл., с. 183).

В. И. Даль прибавил сюда новые значения глагола плюгавить: «гадить, поганить, портить, пакостить» с отметкой, что этот круг значений типичен для южных русских говоров (сл. Даля 1882, 3, с. 134). Слова с основами плюг-– плюгав- очень активны и употребительны в украинском и белорусском языках (ср. укр.: плюгавый, плюгавство «гадость, мерзость»; плюгаш, плюгавыця; плюга «некрасивая»; блр. плюгавы, плюгавство и т. п.). В польском языке находим: plugawy «грязный, мерзкий, пакостный»; plugawstwo; plugawiec "неряха", plugawica "неряха", plugawic «грязнить»; ср. в чешском: plihavý «кто таскается», plihavec «потаскуха», plihati «таскать, волочить», plihati se «таскаться»; в словацком: pl"uhat", pl"uhavý (Vasmer, 2, с. 377).

В русский литературный язык слова плюгавый, плюгавство попали не ранее XVI в. из языка Литовского (или Литовско-Русского) государства. Например, в «Актах Археографической экспедиции» (III, 384): «И Русских людей называл плюгавством, а Литовских людей похвалял во всем» (сл. 1847, 3, с. 233). Однако можно думать, что до начала XIX в. плюгавый и производные не были широко употребительны в русском литературном языке, даже в простом его слоге. Во всяком случае эта группа слов не нашла себе места в словарях Академии Российской. По-видимому, она относилась к разряду вульгарно-областных речений.

В светских стилях повествовательной прозы первой третиXIX в. эти слова также были малоупотребительны. Но в пассивном словаре экспрессивной фамильярно-разговорной речи слова плюгавый, плюгавец со значением «невзрачный, гадкий, мерзкий, внушающий отвращение своим неказистым и неприятным видом, вызывающий гадливое чувство» сохранялись с XVII в. В языке русской реалистической литературы XIX в. они ожили. Они обычны в языке Достоевского, Салтыкова-Щедрина и Н. С. Лескова (ср. в романе «Некуда») и употребляются как чисто народные русские клеймящие эпитеты (в составе авторского повествования). В языке Пушкина слово плюгавый встречается лишь дважды. Характерен контекст его употребления в эпиграмме:

Иная брань, конечно, неприличность,

Нельзя писать: Такой-то де старик,

Козел в очках, плюгавый клеветник,

И зол, и подл: все это будет личность.

Понятно, что нарисованная здесь картина «жизни» слова плюгавый является очень неполной. Остается неясным, было ли действенным встречное движение слова плюгавый из областных русских говоров или из украинского языка по направлению к русскому литературному языку в XIX в. и были ли перерывы в литературном употреблении этого слова на протяжении XVIII и первой половины XIX в. Нельзя не обратить внимания на то обстоятельство, что книжное образование плюгавство в русском языке XVIII и XIX вв. неупотребительно.

Следовательно, по отношению к словам славянского корня даже этимологическая проблема не может всегда с уверенностью разрешаться в сторону заимствования или исконного родства. Вместе с тем слова, вовлекаемые в лексический строй русского литературного языка из других славянских языков, особенно в тех случаях, когда их морфологическая структура находила себе близкие соответствия в привычных литературных или народных русских словах, никогда не представлялись в аспекте лексической системы русского языка заимствованиями (ср. историю значений таких слов, как право, причина, особа, щеголь и т. п.). Правильнее всего считать, что слово плюгавый, находящее себе соответствия в западнославянских и восточнославянских языках и употребительное в русских народных говорах – южных и западных, проникло в литературный язык из диалектной речи.

Опубликовано в сборнике «Этимология (Исследования по русскому и другим языкам)» (М., 1963) вместе со статьями по истории слов письмоносец, светоч, почва, поединок, предвзятый, предумышленный, представитель, царедворец под общим названием «Историко-этимологические заметки».

Рукопись не сохранилась. Здесь печатается по оттиску с внесением ряда необходимых уточнений и поправок.– Е.К.

ПЛЮС

Процесс освоения научных терминов общим языком удобно наблюдать в истории слова плюс. Во всех словарях русского языка до словаря Ушакова слово плюс (лат. plus) истолковывается как математический термин, как знак сложения (†), противоположность минусу (minus) (-) (см. сл. Даля 1913, 3, с. 335). Самый этот термин вошел в русский литературный язык не ранее XVII в. и укрепился в нем в XVIII в. В русском бытовом языке XIX в. слово плюс приобретает разные значения и, относясь к разным грамматическим категориям, обрастает комплексом форм. Прежде всего оно субстантивируется. Оно становится системой форм, склоняемых по типу имен существительных мужского рода. Это происходит не ранее середины XIX в. Но вместе с тем выражение плюс тянет за собой в общий язык и некоторые особенности своего математического употребления. Оно выражает отношения между двумя величинами. Эта функция напоминает роль союзов. Однако плюс не делается союзом, так как, хотя и в смутном виде, сохраняет оттенки и своеобразия своего математического значения. В силу этого плюс не может сделаться синонимом союза и. О различии их значений в математике Г. Риккерт так писал в статье «Одно, единство и единица»: «Отношение между одним и другим выражается словом и; этим словом пользуются также и для обозначения плюса, или знака сложения: обычно говорят, что ”единица и единица“ равны двум. Но в действительности простое и, соединяющее одно с другим, есть чисто логическое понятие, которое ни в коем случае не следует отождествлять с математическим †, соединяющим несколько единиц таким образом, что они становятся равными множественному числу. (...)

Что означает союз и в чисто логическом смысле? Когда мы имеем одно и другое, то очевидно одно отделено от другого. Однако, как мы знаем, это не значит того, что мы имеем каждое из них только само по себе, ибо одно ведь требует другого. Мы имеем таким образом, как мы это уже видели, единство, причем это единство многообразного характеризуется тем, что одно и другое в нем равно соединены и вместе с тем также разделены. Это своеобразное отношение разделения в соединении есть чисто логическое отношение вообще, пожалуй лучше всего выражаемое союзом и. Слова ”одно и другое“ в таком случае необходимо совместны. (...) Своеобразие этого соединения и заключается в полном равновесии в нем разделения и соединения, в особенности же в том, что чисто логическое соединение не может быть уподоблено единству, в котором разделение нарушено, и которое указывает на совершенное слияние в новый предмет, в котором одно и другое оказываются окончательно уничтоженными.

Поэтому мы можем ставить и между всякими предметами, также и между такими, которые представляют собою противоположности. Так, мы говорим о форме и содержании, истине и лжи, субъекте и объекте, утверждении и отрицании, причине и следствии, Боге и мире, для того, чтобы их тем самым одновременно разъединить и соединить, причем предполагается именно самостоятельность отнесенных друг к другу предметов, инакость одного предмета по отношению к другому, или же возможность соединения подобных пар предметов в единство, иное, нежели единство одного и другого, остается, по меньшей мере, проблематичной. Более того: и часто даже явно подчеркивает инакость, в особенности если оно стоит между одинаковыми словами. Говоря, напр., ”человек и человек“, мы имеем в виду отношение одного человека к другому, а не отношение человека к самому себе, так же как и не какое-либо другое единство, в котором один человек уже более не отделен от другого. Еще резче, пожалуй, подчеркивается инакость, напр., в предложении: ”есть люди и люди“; так же, когда мы говорим: ”равный и равный“, мы имеем в виду одно и другое.

Правда, язык здесь, как и всюду, не вполне последователен. Так, в выражении одно и то же слово одно может выражать одно и то же, что и слово то же, так что и не стоит здесь между одним и другим...».

Отношение знака сложения † к союзу и описывается так: «Обще обоим то, что они оба стоят между единицей и единицей, так что и плюс одновременно и разделяет и соединяет единственные числа. Но если характер разделения через плюс и ничем не рознится от разделения через и, то зато соединение, благодаря которому первоначальные единицы могут быть приравнены двум, существенно отличается от другого соединения. В этом отношении разделение и соединение уже не находятся в совершенном равновесии. Сложение представляет собою скорее такое соединение, в котором разделение совершенно исчезло, и одна единица слилась с другой в нечто совсем новое, отсутствовавшее еще при разделении, но все же равное разделенным числам. Это показывает, что в соединении через плюс во всяком случае нарушается самостоятельность одной и другой единицы. Между тем, пока числа соединены только через и, подобно одному и другому, самостоятельность их имеет еще место. Сказанного достаточно, чтобы показать, что и и плюс не совпадают. Это обнаруживается также и в том, что знак сложения, в противоположность и, не может быть поставлен между всеми предметами...». «Плюс может стоять лишь между предметами, которые сравнимы между собою не только вообще, в том смысле, в каком сравнимы между собою все предметы, но в совершенно особом смысле, а именно так, что они или равны друг другу или, несмотря на неравенство, содержат каждый нечто, что не различно в одном и другом, а тожественно. (...) Напротив, предметы, из которых один является предметом только потому, что отличается от другого, т. е. не имеет с ним ничего общего, не подлежат ни сложению ни взаимному приравниванию. Что действительные вещи, поскольку они различны, не могут быть складываемы, – это известно всякому. Кошка и мышь не то же самое, что кошка плюс мышь. Чтобы сложить и приравнять друг другу эти реальности, должно отвлечься от того, чем различаются между собой кошка и мышь, и сосредоточиться на том, что обще обеим. (...) Надо раз навсегда уяснить себе, что это относится ко всем решительно предметам, следовательно также и к недействительным (ирреальным). Таким образом, уже в силу этого основания одно и другое не может быть одним плюс другое» (Логос, кн. 2 и 3, с. 160–167).

В современном русском языке слово плюс выражает такие значения: 1) Знак (†), обозначающий сложение (если он поставлен между двумя числами или величинами) или положительность величины (если он стоит перед ней; мат.). Поставить плюс. Написать плюс. 2) Употр. как неизменяемое слово между обозначениями двух чисел или величин для указания на то, что второе прибавляется к первому (мат.). Два плюс три будет пять. // перен. Употр. в знач.: с прибавлением чего-н., при наличии чего-н. дополняющего. Коммунизм – это есть Советская власть плюс электрификация всей страны. Ленин. 3) Знак (†) при отметке, повышающий ее на полступени (школьн.). Получил по математике три с плюсом. 4) только ед. Положительная величина (мат.). Минус на минус дает плюс. 5) перен. Выгодная сторона, выгода, преимущество (разг.). В этом есть свои плюсы. У вас большой плюс перед ним – необыкновенная аккуратность. Поставить
что-н.в плюс кому-н. (см. Ушаков, 3, с. 312–313).

Заметка ранее не публиковалась. В архиве сохранилась рукопись на 6 пронумерованных листках разного формата и машинопись с правкой автора.

Здесь публикуется по машинописи, сверенной с рукописью, с внесением отдельных необходимых уточнений и поправок.– В.
П.

ПОДКОВЫРКА

Народно-профессиональные выражения, осваиваемые литературным языком, приобретают здесь более отвлеченный смысл, чуждый узкого, специального применения. Они отрываются от тех предметов, к которым были прикреплены как их ярлыки, и подвергаются новой этимологизации с точки зрения общенациональной семантической системы. Общий характер этого семантического процесса наглядно отражается в истории значений такого «простонародного» слова, как подковырка. Слово подковырка в современном русском языке относится к области фамильярного просторечия. Оно обозначает: «стремление поддеть, подцепить, уязвить кого-нибудь; подход к чему-нибудь с хитростью, с лукавством». Например, слова не скажет без подковырки. В крестьянской речи подковыркой, кроме действия по глаголу подковырять – подковырнуть, называется также двойное переплетение лаптей. Например, у Н. А. Некрасова в стихотворении «Калистрат»: «Носит лапти с подковыркою!..» Ср. у М. И. Михельсона: «Лапти подковырки не стоят» (Михельсон, Свое и чужое, с. 645).

В словаре Ушакова первоначальное значение слова подковырка – «действие по глаголу подковырнуть – подковыривать«- отмечено как общеразговорное (см. т. 3, с. 393). Но это значение – не реальное, а потенциальное. В общем языке оно неупотребительно, хотя в индивидуальной речи такое словообразование всегда возможно (правда, с оттенком иронии и шутки, напр., подковырка болячки). Но, по-видимому, это значение привычно реализуется лишь за пределами литературного языка. В разговорной речи мы чаще говорим в этом смысле не подковырка, а подковыривание.

Переносное значение слова подковырка «стремление подцепить, уязвить, уколоть» – продукт метафорического переосмысления. Едва ли оно определилось раньше 20– 30-х годов XIX в. Оно как будто связано с переносным употреблением самого глагола подковырнуть в знач. «поймать на слове, подцепить, уколоть». Можно думать, что это расширение значений глагола подковырнуть произошло под влиянием слова подковырка. Слово подковырка в словарях Академии Российской не отмечено, в глаголе же подковыривать здесь указано лишь одно значение – «ковырять подо что» (ср. подковырянные лапти) (сл. АР 1822, ч. 4, с. 1278). Между тем И. Татищев в письме к акад. П. И. Соколову (от 18 января 1809 г.) указывал, что подковырка обозначает «лекарский инструмент» (см. Сухомлинов, вып. 7, с. 430). В словаре 1847 г. так и указано: «Подковырка, и, с. ж. Хирургическое орудие» (3, с. 260). От этого-то значения и пошло переносное употребление слова подковырка. Оно осуществлялось сначала лишь в предложных сочетаниях: с подковыркою и без подковырки, т. е. с применением болезненного орудия или без болезненных уколов, поддеваний. Ср. в романе П. Д. Боборыкина «Перевал»: « – Какой вы молодой, Кострицын! – выговорила она задумчиво. – Гораздо моложе меня. Даром, что суесловите и выдаете себя за человека, который подо все подпускает подковырку. – Подковырку!... Хе-хе!».

Опубликовано в сборнике «Вопросы стилистики» (М., 1966) вместе со статьями «Пригвоздить», «Фортель», «Вертопрах и щелкопер» под общим названием «Из истории русских слов и выражений».

В архиве есть рукопись на 4-х листках ветхой бумаги разного формата, озаглавленная «К истории значений слова подковырка». Многочисленные добавления и поправки свидетельствуют о том, что В. В. Виноградов неоднократно возвращался к истории слова подковырка. Здесь печатается по оттиску, сверенному и уточненному по рукописи, с внесением ряда необходимых поправок. – В. П.