Второе захоронение («двоструко сахрањивање») до последнего времени существовало в Сербии. Т. Смиланиh-Брадина рассказывает, что в Южной Сербии сохраняется обычай откапывания останков родственников, обычно спустя три или семь лет после похорон. Сохранившиеся кости вынимаются из гроба и обмываются, перемываются свежей водой, а потом вином и – по особому ритуалу – вновь погребаются. Вода, которой обмываются кости, считается целебной. С этим откапыванием соединено и своеобразное поверие, что, если тело мертвеца не истлело, то это – признак тяжкого неискупленного грешника²⁶⁴.

Едмунд Шнееваjс в своей работе об обрядах и обычаях, связанных со смертью («Главни елементи самртних обичаjа код Срба и Хрвата»), также останавливается на втором погребении («друго сохрањивање») у сербов и хорватов. У хорватов откапывание останков покойников происходит спустя 18 лет после первого погребения. Отмечается, что найденные кости омываются водой и поливаются вином, затем завертываются в белое полотно и погребаются (иногда вместе с новым покойником). Е. Шнееваjс указывает на связь этого обычая с верой в вампиров. «Когда мертвец найден неистлевшим, то веруют, что он был великий грешник или на нем лежит заклятье» («Пусть тебя земля не съест» – «Да те земла не изеде»). «Издавна веровали и теперь веруют, что такие неистлевшие покойники – вампиры»²⁶⁵. Все эти факты говорят о том, что выражение перемывать кости (косточки) первоначально имело прямой реальный смысл. Оно относилось к обряду «второго захоронения». С этим обрядом соединялись и суеверно-мифологические представления об упырях, вампирах, оборотнях, вурдалаках
(волколаках, волкодлаках, вурколаках), выходящих из могил и сосущих человеческую кровь. Перемыть косточки означало косвенно: «убедиться в том, что на покойнике не тяготеет заклятье, что он – не оборотень, не упырь, не нераскаянный грешник, обсудить и установить тем самым истинные свойства и качества человека»²⁶⁶.

Как уже сказано, у сербов сохранялся обычай, раскопав могилу и убедившись, что покойник не был упырем, перемывать его косточки и снова погребать. Таким образом, для того чтобы снять с умершего подозрение в оборотничестве, в том, что он, как упырь, сосет человеческую кровь и губит живых людей, считалось необходимым осмотреть останки покойника и перемыть косточки тому, от кого ничего другого не осталось. Упырю же в могилу вбивался осиновый кол. Поведение вурдалака изображается у Пушкина в «Песнях западных славян». Так, в 6-ой песне «Марко Якубович»:

Вот проходит неделя, другая,

Стал худеть сыночек у Марка;

Перестал он бегать и резвиться,

Все лежал на рогоже да охал.

К Якубовичу калуер приходит, –

Посмотрел на ребенка и молвил:

«Сын твой болен опасною болезнью;

Посмотри на белую его шею:

Видишь ты кровавую ранку?

Это зуб вурдалака, поверь мне».

Вся деревня за старцем калуером

Отправилась тотчас на кладбище;

Там могилу прохожего разрыли,

Видят – труп румяный и свежий,

Ногти выросли, как вороньи когти,

А лицо обросло бородою,

Алой кровью вымазаны губы, –

Полна крови глубокая могила.

Бедный Марко колом замахнулся,

Но мертвец завизжал и проворно

Из могилы в лес бегом пустился.

Он бежал быстрее, чем лошадь,

Стременами острыми язвима;

И кусточки под ним так и гнулись,

А суки дерев так и трещали,

Ломаясь, как замерзлые прутья.

Поверье о вурдалаке, упыре отражается и в 13 песне «Западных славян» «Вурда- лак» («Трусоват был Ваня бедный»): Ваня, возвращаясь домой через кладбище, слышит, что кто-то грызет кость:

Ваня стал; – шагнуть не может.

Боже! думает бедняк,

Это, верно, кости гложет

Красногубый вурдалак.

Горе! малый я не сильный;

Съест упырь меня совсем,

Если сам земли могильной

Я с молитвою не съем.

См. также у В. И. Даля рассказ «Упырь». Украинское предание. (Даль 1898, 7, с. 16–30).

Согласно суеверным представлениям многих народов, вампиры-покойники имеют цветущий вид и не разлагаются, так как они по ночам встают из могил и сосут кровь у спящих людей, причиняя им этим тяжелые болезни и смерть. Избавиться от упыря можно, по народному поверью, если откопать его труп и пробить его осиновым колом или же сжечь его. Лекарством от укуса вурдалака служит земля, взятая из его могилы»²⁶⁷. Осиновый кол вообще, по поверью, являлся известным предохранительным средством от мертвецов, приносящих несчастья. Е. Всеволожская рассказывает о быте самарских крестьян в конце прошлого столетия: «Когда наступает засуха и незадолго был похоронен на общем кладбище опойца, то его считают причиною бездождия, и все общество, со старостою и другими властями во главе, тайком ночью вырывают гроб, вынимают покойника и бросают в пруд, в воду, или же зарывают в соседнем владении, а в спину вбивают ему осиновый кол, чтобы не ушел»²⁶⁸. Иногда осиновые колья вбивались в землю вокруг могилы. Так, в Симбирской губернии гроб опойцы, «в отвращение предстоящих несчастий, они не отпускают... в могилу, а бросают его туда, втыкая вокруг гроба осиновые колья» (Зеленин, вып. 1, с. 66). Э. И. Стогов в своих «Записках» рисует такую картину русского быта в начале XIX в.: «В Можайске, за московской заставой, по левую сторону большой дороги, было кладбище колдунов, которых хоронили не иначе, как забивая большой осиновый кол в спину покойнику. Этого кладбища очень боялись ночью» (Русск. старина, 1903, № 1, с. 134).

Из слов, связанных с представлениями о костях и сохранившемся теле покойника, о духах умерших, исконно русскими являются лишь оборотень и упырь. Вурдалак и вампир – заимствованы. Имя вурдалак является книжным видоизменением слова волколак –
волкодлак, вурколак (ср. волколак – укр., белорусск., областн. русск.; ср. словен. volkodlák, vulkodlak;сербск. вуко́длак; польск. wilkołak; ср. болг. връколакъ. Слово же волколак образовано из сложения волк
(vьlk­) и (д)лака – «цвет волос», «шерсть» (ср. сербо-хорв. dläka – «волос», «шерсть», словен. dláka – «шерсть»). «Таким образом, волкодлак значит «волчья шерсть, волчья шкура навыворот» (см. Преображенский, 1, вып. 1, с. 91; Berneker. Вd. 1, S. 208), «оборотень в волчьей шкуре». В русский книжный язык слово волкодлак (волколак) попало из южнославянских языков (ср. церковнослав. влъкодлакъ) (ср. Востоков, сл. ц.-сл. яз., 1, с. 44). Слово длака– «шерсть, волос» – тоже встречается лишь в южнославянских языках (ср. в русск. – церковнослав. длака –
сиtis, соlоr). Из славянских языков заимствовано греческим βουλκόλακας – вампир (ср. Фасмер, Греко-слав. этюды, I // Изв. ОРЯС, 1906, т. 11, кн. 2, с. 403), из греческого же вновь заимствовано болг. връколак, фръколак (ср. церковнослав. воурколакъ). Форма вурдалак укрепилась в языке русской художественной литературы в 20–30-е годы XIX в.

Слово вампир – ответвление слова упырь. Оно сформировалось на сербско-бол- гарской почве и отсюда в XVII–XVIII вв. проникает в западноевропейские языки. В период увлечений романтической литературой в начале XIX в. оно перешло и в русский литературный язык (в зоологии для обозначения породы летучих мышей Vampyrus – «вампир» применялось и в конце XVIII в.). Акад. А. И. Соболевский, указав на широкое употребление слова упырь в древнерусском языке, пишет: «Современные русские говоры знают только слово упы́рь, с значением: мертвец, встающий из могилы и пьющий кровь живых людей; сверх того, малорусские говоры имеют слово упыряка, с тем же значением. В польском языке русскому упырь соответствует не только upir, но и upior; в чешском – upir: в болгарском – вапир, въпир. Судя по данным болгарского языка, польские слова заимствованы поляками у русских (имеется в виду отсутствие носового звука, который сохраняется в исконно польских словах. – В.В.). Немцы имеют слово Wampir с тем же приблизительно значением. Трудно сомневаться в его славянском происхождении. По-видимому, немцы получили его из польского или полабского языка, где оно звучало с носовым гласным. Окончание ырь современного великорусского слова явилось под влиянием слов на ырь, так же как в монастырь, псалтырь. Первоначальный вид слова – "
пирь; первоначальное значение – «дух, сосущий по ночам кровь у спящих людей». Иоанн Грозный воспользовался словом упирь как бранным. В своем послании игумену Кириллова Белозерского монастыря он назвал упирем Хабарова. За багровый цвет лица?»²⁶⁹. Таким образом, А. И. Соболевский считает слово упырь ("
пирь) общеславянским. Он доказывает непрерывность его употребления в русских народных говорах. Западноевропейское вампир, по мнению Соболевского, представляет собою заимствование (через немецкое посредство) из польского или полабского языка.

В «Dictionnaire étymologique de la langue française» (O. Bloch, 2, с. 357) отмечается, что слово вампир (vатрire) во французском языке, куда оно попало из немецкого, датируется первой третью XVIII в. (Vampirisme – 1732 г.). У Вольтера оно уже употребляется в переносном, фигуральном смысле. Вместе с тем, «Dictionnaire étymologique» Оск. Блоха отмечает, что в «Dictionnaire de Trevoux» (1704, 1721, et suiv.) находится форма oupire, upire, идущая из русского, польского или чешского языка, и что нем. Vampir связывается с сербск. вампир. В XVIII в. тема вампира и вампиризма была чрезвычайно популярна. Бюффон назвал летучую мышь roussette – vespertiliovampyrus или wampire. Эти факты подрывают этимологию акад. Соболевского.

Преображенский, следуя за Миклошичем, считает слово упырь заимствованным из сев.-тюркск. убёр(убыр)– «ведьма». Но как из упарь, упирь (ср. укр. вопыр, польск. upior) получилось вампир (ср. болг. вампир, вампирясам «являюсь привиде- нием»; сербск. вампир), остается неясным. А. С. Преображенский лишь воспроизводит мнение Миклошича (1886, с. 374–375), что в сербском и русском слово упырь, вампир слилось в одно понятие с волкодлак, вукодлак, и указывает, что слово это «употребл. в европ. языках: фр. vampire (mot venu d"Allemagne, mais à ce qu"on dit d"origine Serbe.Shel. EF. 455) ит. уатрirо нем. vâmpyr или vampir... Русск. «вампир» является новым заимствованием из зап.-европ. – фр. или нем.» (1, с. 64). Таким образом, ни образование слова вампир, ни пути его распространения в западноевропейских языках здесь не объясняются. Сама этимология слова упырь и связь с ним слова вампир остаются неясными. Все эти обстоятельства побудили проф. А.  Вайяна посвятить слову упырь, вампир специальную статью. А. Вайян считает слово вампир видоизменением славянского слова ирiri «упырь», возникшим на сербской почве к XVI–XVII вв. (ср. в болгарском языке сербизм въпир, вепир). В сербском же языке произошла и вставка носового звука. Из сербского языка форма вампир перешла в болгарский, греческий, а затем в XVII–XVIII вв. в языки европейские. По мнению А. Вайяна, *ирiri – коренное славянское слово, включающее в себя корень *реr- (ср. пари́ти). Первоначально упирь обозначало мертвеца, который убегает, исчезает из своей могилы, призрак, привидение. Образ оборотня, сосущего человеческую кровь, особенно крепко, почти нераздельно соединился со словом вампир под влиянием романтизма. В народных славянских поверьях значение упыря шире. Это – вообще блуждающий, издевающийся, шутящий над людьми и вредящий им мертвец, призрак (питье человеческой крови было лишь одним из многих занятий упыря)²⁷⁰.

Какова бы ни была этимология слова упырь, несомненно, что слово вампир возникло из него, и в конце XVIII – в начале XIX в. было занесено и в русский язык. Так сложен и многообразен круг слов и представлений, связанных с выражением перемывать кости (косточки). Надо думать, что в народном же языке выражение перемывать косточки (кому-нибудь) (ср. также разбирать по косточкам) получило и переносный смысл: «разбирать подробно все свойства и недостатки кого-нибудь»; «судачить о ком-нибудь», «сплетничать». Уменьшительно-ласкательная форма косточки придавала особенную остроту этой метафоре.

Опубликовано в «Докладах и сообщениях Института языкознания АН СССР»(1954, № 6) вместе со статьями «История слова простофиля» и «История слова кругозор» под общим названием «Из истории русской лексики и фразеологии». Большое место в статье отводится описанию суеверно-мифологических представлений об упырях, вампирах, оборотнях, представляющему собой отдельный самостоятельный этюд.

В архиве сохранилась рукопись– 29 листов разного формата. Рукопись писалась в разное время. Листы написаны разными чернилами и карандашом, имеют вставки и добавления.

Здесь печатается по оттиску, сверенному с рукописью, с внесением необходимых уточнений. – В.
П.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

В докладе Л. В. Щербы «О служебном и самостоятельном значении грамматики, как учебного предмета» читаем: «...письменность консервативна и не успевает в своем развитии следовать за произносимым языком, в результате чего и является полное несоответствие между тем, как говорят, и тем, как пишут»²⁷¹.

У В. И. Даля в «Напутном слове» находим: «... зная язык свой в крайне ограниченном объеме, в пределах нынешней письменности, мы весьма часто считаем областными выражения, общие почти всей русской земле, потому что мы их не знаем, и что они доселе были чужды письменному языку».

В небрежном языке филологических произведений слово письменность иногда смешивается со словом письмо в значении: та или иная система графических знаков, служащих для передачи языка, а также совокупность памятников, отражающих эту систему. Например, «иероглифическая письменность» (ср. Ушаков, 3, с. 268). Кроме того, в разговорно-просторечном употреблении слово письменность иногда обозначает вообще все то, что изображено и передается с помощью письменных знаков, все то, что в отличие от устной беседы – выражено в письменной форме.

Например, у Даля («Отец с сыном»): «Вероятно, деловое, – подумала Авдотья Ивановна, которая вообще не оказывала большого уважения к письменности, – но деловое письмо это, по-видимому, крепко занимало Гаврила Степановича, потому что получено было уже в субботу, а нынче перечитывалось еще в другой или третий раз».

Таким образом, уже в языке русской литературы первой половины XIX в. слово письменность обросло разнообразными значениями.

Слово письменность появилось в русском литературном языке начала XIX в. Оно еще не включено в «Словарь Академии Российской» 1806–1822 гг. Впервые оно зарегистрировано словарем 1847 г. Здесь читаем: «Письменность, и, с, ж, Памятники письмен» (3, с. 221).

Между тем, есть несомненные указания на то, что слово письменность уже начало прививаться в русском литературном языке первого десятилетия XIX в. А. С. Шиш- ков в «Рассуждении о старом и новом слоге Российского языка» (1803) писал: «В книге, называющей себя опытом всеобщей словесности, и первою классическою на Русском языке, читаем мы следующее: ”Слово Литтература будет на Русском не столько Словесность, сколько Любословие, Наука Письмен, или ближе к переводу, если позволят назвать, письменность; наука, которая посредством литтер (то есть букв или письмен) изображает заимственные предметы из природы усовершенствованной, вкуса, воображения. Приняв слово сие, можно назвать Литтератора Письменным человеком. Не ясно ли из сего видеть можно..., что те названия наши, которые не одинакий имеют корень с чужестранными названиями, кажутся уже нам не имеющими никакой силы. Французское с Латинского языка взятое ими слово литтература, происходящее от имени littere, письмена или буквы, изображает в их языке тож самое понятие, какое в нашем языке изображаем мы названием словесность: на что же нам чужое слово, когда у нас есть свое?» “Мы” выдумываем новое слово письменность, которое в Российском языке столь же обширный смысл имеет, как ”полотненость, бумажность, грибовность, и проч.“» (с. 296–297). «...Есть ли наше название словесность не имеет полного знаменования, заключащегося в слове литтература, потому что происходит от имени слово, а не от имени письмо; то и Французское название литтература не имеет полной силы нашего названия словесность, потому что происходит от имени письмо, а не от имени слово... Вся надобность переименования словесности на письменность состоит... в том, чтоб подойти ближе к переводу; да какая нужда подходить ближе к переводу? Не уж ли должно нам все слова свои по их словам переделать?» (с. 297– 298)²⁷².

Итак, слово письменность представляет собою новообразование самого начала XIX в., сложившееся на основе книжнославянского прилагательного письменный (ср. письмя– письмена, как время – времена; ср. временный) для калькирования западноевропейского litterature, Literatur.

Характерны такие примеры употребления слова письменность у Белинского: «Слово ”литература“ по-русски может быть переведено словом ”письменность“» («Русская литература в 1840 году»); «К области письменности принадлежат те словесные произведения, которые народ, не знавший еще книгопечатания, почел достойными сохранить от забвения посредством письменного искусства» («Общее значение слова литература»); «Стоит только заглянуть в историю нашей письменности: посмотрите, как слабо привился к свежему и мощному русскому духу гнилой и бессильный французский классицизм...» («”Гамлет“, драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета») .

Проф. А. С. Архангельский не вполне точно писал об употреблении в русском языке слова литература: «”Истории литературы“, в смысле более или менее связного исторического изложения литературных памятников – не существовало у нас не только в XVIII, но долгое время и в XIX веках. Самое слово литература появляется в нашем языке, кажется, около половины XVIII столетия, и долгое время не приобретает права гражданства. До самого конца XVIII в. слово это чаще всего заменяется словами: стихотворство, красноречие, изящные письмена (ср. belles lettres. – В. В.), или просто письмена, письменность. На первых порах с этим словом соединяется понятие крайне неопределенное, – оно то сближается с ”наукой“, ”просвещением вообще“, то низводится до степени ”грамотности“; позднее отождествляется с приведенными сейчас словами: ”стихотворство“, ”изящные письмена“. Чаще других вместо ”литература“ употреблялось ”стихотворство“; ”стихотворство“ в соединении с ”красноречием“ – вполне исчерпывали понятие, соединяющееся теперь с словом ”литература“ (...) Карамзин в своем ”Московском Журнале“ (1791–1792), кажется, впервые стал употреблять слово литература в смысле ”изящной словесности по преимуществу“». (...) С этого времени слово ”литература“ входит в общее употребление, впрочем, еще долгое время отожествляясь с словами: словесность, письменность...»²⁷³
.

Вступив сначала в один синонимический ряд со словами словесность, литература, слово письменность уже к 20–30-м годам XIX столетия отделилось от них и дифференцировало свое значение и употребление (ср. термины народная словесность, изящная словесность, с 40-х годов – беллетристика и т. п.).

Опубликовано вместе с этюдами о словах суть и очерк под общим заглавием «Из истории русской литературной лексики» в кн. «Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР» (1959, № 12). В архиве сохранилась рукопись (6 страниц).

Печатается по тексту публикации с внесением ряда необходимых поправок и уточнений.

В рукописи после первого абзаца следовало: «Все другие применения этого слова не входят в норму современного русского литературного языка. Так, в первой половине XIX в. слово письменность иногда выражало значение: литературное просвещение, письменная культура». – В. Л.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Сужение значения слова обычно происходит в силу функциональной близости того понятия, которое раньше обозначалось этим словом, к новому, более узкому. Напр., слово племянник (вариант племенник) в древнерусском языке не отражало в своей семантике всей широты и всего разнообразия значений слова племя. Племя в древнерусском языке обозначало и «потомство» (без племака– «бездетный»), и «род», и «семью», и «родню, родственников», и «совокупность родов, народ» (Срезневский, 2, с. 959–960). Производное же от него слово племенник – племянник до конца XV–XVI вв. применялось только к родственику вообще, родичу (т. е. принадлежащему к той же семье, роду) или же реже к представителю, члену того же племени, того же народа. Напр., в Лаврент. Летоп. (под 1216 г.): «...мы есьмы племеньници себе» (Ср. в Лаврентьевской же Летописи употребление слова иноплеменник в значении: «иноземец». В Ипатьевск. Летоп.: «Природоша иноплеменьници на Русскую землю»²⁷⁴. В «Материалах» Срезневского в русских памятниках XI–XV вв. не указано употребление слова племенник – племянник кроме как в значении «родственник» (Срезневский, 2, с. 959–960). Но в XV–XVI вв. старинные славянские названия – очень дифференцированные – разных степеней родства, ближайших родственников по отцу и матери (ср. стрый– «дядя по отцу», уй– «брат матери», братан – «сын брата отца», сыновец) вытесняются более общими обозначениями (дядя, тетя, тетка, племянница и т. п.).

Правда, для обозначения племянника вообще (как по отцу или матери, сына брата или сестры) употреблялось слово нетий. Но, по-видимому, это было чисто книжное слово, заимствованное из старославянского языка (ср. сербск. нehak – «племянник, сын сестры», нehaka – «дочь сестры», чешск. пеti «племянница»). В «Материалах» Срезневского отмечены примеры его употребления лишь в памятниках с сильной примесью церковно-книжного элемента. Показательно, что в Никоновской Летописи (под 6233–1425 г.) слово нетий как малоупотребительное поясняется через слово сестричь («...с нетии своими, рекшмеш с сестричи...»). Еще более симтоматично, что в народных русских говорах не отмечено следов или остатков употребления слова нетий. П. А. Лавровский в своем исследовании «Коренное значение в названиях родства у славян» писал: «Раннее забвение славянами русскими названия нетий, заметное из редкого употребления его в старину и из смешения в поздних памятниках с сестричем, до некоторой степени объясняется продолжительным употреблением частных терминов, попадающихся в письменности, как видим, вплоть до XVI столетия. С замиранием в языке последних, народ остановился на другом общем выражении, которое, вероятно, казалось ему более понятным и удобным, нежели нетий. Быть может, на введение нового общего термина имело влияние и неудобство составить из прежнего женский род. Как бы то ни было, но с XVII века, а, может быть и с XVI, входит в письменность название племянник и племянница, с нынешним его знаменованием; с этим, кажется, вместе, изгоняет частные термины и общий дядя.

Еще в половине XV в. название племянник имеет самый широкий смысл, именно лица, принадлежащего одному и тому же племени, роду, т. е. смысл, какой и должен прежде всего принадлежать этому слову, согласно с его образованием и происхождением от существительного племя [Ср. такое употребление в Судебнике Ивана III. – В. В.]. В начале XVII столетия то же самое слово употребляется уже в современном, ограниченном значении, наряду с дядей. [Например, в Грамоте 1512 г.и 1640 г.: ”...от дядь племянников...“ – В. В.]» (Зап. ИАН, т. 12, кн. 1, с. 49–50).

Вообще в XVI в. происходят резкие изменения в системе обозначений родства и свойства. Лавровский писал: «В то время как большая половина названий родства по- гибла и в самых отдаленных углах России, выражения для свойства, за немногими исключениями, живут на всем пространстве русского простонародья [но в образованных слоях общества такие обозначения как золовка, сноха, деверь, не говоря уже о старинных, малоупотребительны. – В. В.]. Начало потерям положено было передовою частью народа, сколько можно судить по неупотреблению их в письменности XVI и последующих веков и по сохранению некоторых из них в простом народе, при забвении, по крайней мере при решительном неупотреблении, образованными людьми: последние, действительно, изгнали из своего словаря и ятровь, и свесть, и шурина, и свояка, даже деверь, зять, свекор с свекровью и тесть с тещею являются какою-то редкостью, анахронизмом. Когда бы, впрочем, ни исчезли термины свойства в русском простонародье, но то остается для нас несомненным, что свойственное родство удерживается в нем гораздо крепче, что не может не вести к заключению о предпочтении его в понятиях народа перед кровным родством. Обратное явление встречаем у славян западных, чешских и польских» (там же, с. 95–96).

Сужение значения слова нередко является результатом функционального приспособления имени к обозначению предмета в его местном, локальном или профессиональном понимании. Так, когда-то в сибирских говорах слово прохожий обозначало беглого каторжника (Доп. к Опыту обл. влкр. сл.) Холмогорец А. Грандилевский в работе «Родина М. В. Ломоносова» (СПб., 1907, с. 78) употребляет слово проходимец в значении «прохожий» без всякого оттенка порицания или пренебрежения: «Случайно зашедшие в деревню или вступившие в беседу прохожие, проходимцы, путешественики и т. д.».

Еще чаще к этому сужению значения приводят исторические изменения в функциях самих вещей и понятий.

Публикуется впервые по рукописи, сохранившейся в архиве на пяти ветхих листках разного формата. – Е. К.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Слово очертание еще В. К. Тредиаковским было выдвинуто как возможный русский литературный эквивалент латинского figura («Слово о премудрости, благоразумии и добродетели»). Слово же очерк в диалекте рисовальщиков могло сблизиться еще в XVII–XVIII вв. с немецким Umriß. Ср. в немецко-русском рукописном словаре XVII в. (по выборкам академика И. В. Ягича): Abreissen, Abriss съчерканiе²⁴⁷. Но это сближение фактически едва ли осуществилось ранее второй половины XVIII в.

Во второй половинеXVIII в. М. В. Попов в своем переводе двух песен из «Дидактическия поэмы на феатральное возглашение госп. Дората» предложил для французckoro esquisse славяно-русское слово – первоначертание.

В словари Академии Российской слово очерк попадает как полный синоним слова очертание (сл. АР 1822, 4, с. 742). Очертание же определяется так: «1) Действие того, кто очертил что. 2) У живописцев и ваятелей: первое расположение изображения, основа, грубое начало. 3) Иногда берется за облик, окружность. Очертание лица» (там же, с. 745)

Таким образом, очертание по своим значениям было связано с глаголами очертить – очерчивать («обводить вокруг чего черту для определения границ») и профессиональным очертать («У живописцев значит: обрисовать, сделать чему очертание, начертить основание какому изображению. Художник не окончил картины, а только
очерталоную» – там же).

В дальнейшей истории русского литературного языка пути развития обоих синонимов – очертание и очерк – разошлись. Слово очерк несколько стеснило, ограничило круг употребления высокого книжного слова очертание. Значение действия в слове очертание отмирает уже к началу XIX в. Слово очерк было разговорно-конкретнее. По своему морфологическому строю (безсуффиксное отглагольное образование) оно было более приспособлено к тому, чтобы совмещать в себе значение действия и его результата. Оно было связано более тесно и непосредственно, чем книжно-славянизм очертание, с конкретным значением слов очертить, очеркивать – очеркнуть. Оно обозначало действие по глаголу очертить и продукт этого действия: контуры, окружность, черты, ограничивающие что-нибудь. Вот несколько иллюстраций:

«Если бы я владел кистью, то на верхушке письма моего начертил бы тебе... какой-нибудь очерк глухого местечка на меловой горе...» (Станкевич, письмо Неверову от 24 июля 1833 г.).

Зима в могуществе суровом,

Царица стужи и снегов,

Являет в образе вам новом

Знакомый очерк берегов.

(Вяземский, « Екат.Петр. Ермоловой»)

«Любаша была среднего роста, гибка и такого приятного очерка в стане, что казалось, было бы легко обнять ее двумя пяденями, приподнять и поставить перед собою на стол» (Даль, «Павел Алексеевич Игривый»); «... я люблю скакать на горячей лошади по высокой траве, против пустынного ветра; с жадностью глотаю я благовонный воздух и устремляю взоры в синюю даль, стараясь уловить туманные очерки предметов, которые ежеминутно становятся все яснее и яснее» (Лермонтов, «Княжна Мери»); «Тоненький орлиный нос с открытыми полупрозрачными ноздрями, смелый очерк высоких бровей, бледные, чуть-чуть впалые щеки – все черты ее лица выражали своенравную страсть и беззаботную удаль» (Тургенев, «Записки охотника», «Чертопханов и Недопюскин»); «Ночь была довольно светлая; Чертопханов мог различить зубчатый очерк леса, черневшего впереди сплошным пятном» (Тургенев, «Записки охотника», «Конец Чертопханова»); «Очерки деревьев, обрызганных дождем и взволнованных ветром, начинали выступать из мрака» (Тургенев, «Записки охотника», «Бирюк»).

Падает сизый туман на долину,

Красное солнце зашло вполовину,

И показался с другой стороны

Очерк безжизненно-белой луны.

(Некрасов, «Псовая охота»)

Я этих губ люблю надменный очерк...

(Тургенев, «Параша»)

«...чистый, правильный очерк головы, нежные черты прозрачного личика и тоненькие тщедушные члены отличали его [ребенка ] сразу от известного уже типа коренастых, грубо обточенных детей крестьянских» (Григорович, «Антон-Горемыка»); «Какие тонкие черты, что за чудный очерк головы и лица, какая невыразимая живость физиономий! В манерах и движениях андалузянок есть какая-то ловкость, какая-то удалая грация...» (Боткин, «Письма об Испании»).

Головки русой очерк нежный

В тени скрывался, а чело –

Святыня думы безмятежной –

Белело чисто и светло.

(А. Хомяков, «Лампада поздняя горела...»)

То все были Наяды. В серебряной мгле

Рисовались их очерки...

(Я. Полонский, «Наяды»)

Он видит – слева, между вод,

Громады скал. Их очерк странный

Ему знаком.

(А. Майков, «Призвание»)

...Но мысль глубокая легла

На очерк дивного чела.

(А. К. Толстой, «Грешница», 5)

Любопытны примеры употребления слова очерк в этом значении у А. С. Пушкина:

Один стоит, вдаль устремляя взоры,

И в темных очерках ему рисует

Мечта давно знакомые предметы...

(Медок)

«...Появление ”Эды“, произведения столь замечательного оригинальной своей простотою, прелестью рассказа, живостью красок – и очерком характеров, слегка, но мастерски означенных, появление «Эды» подало только повод к неприличной статейке в Северной пчеле...» («Бал» Баратынского).

В поэтическом языке первой третиXIX в. было особенно распространено фразеологическое сочетание волшебный очерк. См., например, у Е. А. Баратынского в поэме «Бал»:

Страшись прелестницы опасной,

Не подходи: обведена

Волшебным очерком она;

Кругом ее заразы страстной

Исполнен воздух!

Ср. у Лермонтова в «Вадиме»: «Наконец лес начинал редеть, сквозь забор темных дерев начинало проглядывать голубое небо, и вдруг открывалась круглая луговина, обведенная лесом как волшебным очерком...»

В драме Лермонтова «Два брата» (д. 2, сц. 1): «Юрий... я был увлечен этой девушкой, я был околдован ею; вокруг нее был какой-то волшебный очерк...».

Ср. в переносном значении: «Купер приводит вас смотреть на те же страсти, на того же человека, но вне очерка, обведенного вокруг нас общежитием...» (Вяземский, «Старая записная книжка»).

У А. Н. Вульфа в «Дневнике» (15 декабря 1829 г.): «Остальное все потонуло в море обыкновенных случаев и посредственности – два волшебных очерка, из которых я напрасно старался и стараюсь выйти» (Вульф, с. 242).

Естественно, что и в живописном и в литературном смысле слово очерк становится более употребительным, чем очертание, в значении «эскиз, контуры». Например, у И. В. Киреевского в «Обозрении русской словесности за 1829 год»: «Если Карамзин... ограничился преимущественным изложением политических событий и недосказал многого в других отношениях, то это ограниченье было единственным условием возможности его успеха; и нам кажется весьма странным упрекать Карамзина за неполноту его картины тогда, когда и с этой неполной картины мы еще до сих пор не можем снять даже легкого очерка, чтоб оценить ее как должно» (Киреевский, 1861, 1, с. 27). У А. Н. Вульфа в «Дневнике» (21 марта 1842 г.): «Так и у Лермонтова страсти пылкие отражались в больших, широко расставленных черных глазах, под широким нависшим лбом и в остальных крупных (не знаю, как иначе выразить противоположность ”тонких“) очерках его лица» (Вульф, с. 383).

У Н. И. Греча в «Воспоминаниях юности»: «Вам стоит засесть, задуматься, забыться, – и в воображении вашем явится ряд светлых, небывалых, но милых, возможных и понятных призраков, которые, как действием дагерротипа, ложатся стройными очерками на белую бумагу» (Греч 1930, с. 248). «Вышесказанного достаточно для легкого очерка; но для живого портрета нужны краски фактов» (Жуковский, «Иосиф Радовиц», 1850). «Первые 30 лет жизни моей были резки в
очерках и пестры красками...» (Даль, «Вакх Сидоров Чайкин, или...»).

Как эти горы, волны и светила

И в смутных очерках она любила

Своею чуткой, любящей душой...

(Тютчев, «Memento»)

«Стены все были исписаны углем и мелом. В этих очерках видно было фантастическое своеволие» (Полевой, «Мечты и жизнь», ч. 2). «Было время, – говаривал Албрехт, – от которого нам не осталось ни звука, ни слова, ни очерка: тогда выражение было не нужно человечеству...» (В. Ф. Одоевский, «Русские ночи. Ночь восьмая. Себастиян Бах»). «Разнотенные облака носились по горизонту, и представляли мне фантастические очерки, в которых воображение мое искало отблеска тех предметов, которые живут в душе моей невыразимыми чертами» (Н. Греч, «Путевые письма...», ч. 1, гл. 1). «По общему впечатленью особенно близки к Помпеянскому стилю, и очерками и колоритом, миниатюры, где изображаются языческие храмы...» (Ф. И. Буслаев. Соч., 1).

И стемнело все. Все виды

В смуглых очерках дрожат,

И внесла звезда Киприды

Яркий луч свой в тихий сад.

(Бенедиктов, «Вечер в саду»)

Эфир и море! Вы ль не братья?

Не явны ль очерки родства

В вас, две таинственные бездны?

(Бенедиктов, «Море»)

«Но нигде субъективность автора не проявилась так резко, так странно и так во вред комедии, как в очерке характера Молчалина, который он заставляет делать самого же Молчалина...» (Белинский, «Горе от ума А. С. Грибоедова»); «Пушкин то и сделал: он представил в трагедии своей верный очерк века, сохранил все его краски, все особенности его цвета» (И. В. Киреевский, «Обозрение русской словесности за 1831 год»); «В знаменитом творении своем Discours sur l"histoire universelle (Речь о всеобщей истории) Боссюэт представил великолепный, но неполный очерк истории» (Т. Грановский, «Учебник всеобщей истории»); «...драматическая форма, употребляемая в них (в повестях Загоскина. –В. В.) иногда автором, придает много живости этим очеркам» (С. Т. Аксаков, «Семейные и литературные воспоминания»); «Энергетический, смелый, всегда тревожный очерк испанских мелодий так противоположен спокойному и широкому рисунку мелодий итальянских...» (Боткин, «Письма об Испании»); «Он как бы заботился только о том, чтобы набросать один очерк громадного государства...» (Гоголь, «Выбранные места из переписки с друзьями»); «Если хотите, я сообщу вам легкий физиологический очерк этих господ, то есть Вахрушевых...» (Григорович, «Неудавшаяся жизнь»). «В то время, когда ему следовало бы приняться строго за учение, укрепить свой рассудок, распространить круг своих познаний путешествием по России и по чужим краям и прилежным наблюдением бытии человеческих, не ограничиваясь легкими очерками учебной книги, – его женили (на шестнадцатом году)» (Греч, «Воспоминания старика»).

Эта связь живописного значения с литературным у слова очерк ярко сказывается в литературном языке 20–40-х годов XIX в.

У Пушкина: «Драматический очерк Les marrons du feu обещает Франции романтического трагика» («Об Альфреде Мюссе»). «Не согласитесь ли вы перевести несколько из его Драматических очерков?» (Письмо к А. О. Ишимовой от 25 января 1837 г.). «Вместо того, чтоб сосредоточить вашу комическую силу на каком-нибудь предмете, требующем долгого размышления, вы раздробили ее на тысячу мелких блистательных очерков, возобновили ту изобретательную плодовитость испанских поэтов, которых произведения и успехи считались сотнями» («Французская академия»).

У Ф. М. Достоевского в письме к брату М. Достоевскому: «A Phèdre? Брат! Ты бог знает что будешь, ежели не скажешь что это не высшая, чистая природа и поэзия. Ведь это Шекспировский очерк, хотя статуя из гипса, а не из мрамора». У И. И. Панаева в рассказе «Прекрасный человек» (1840): «Те водевили, которые написаны мною, – говорил Зет-Зет, – это так, мелочь, маленькие штучки, – а это уж вещь обделанная, обработанная: в моих водевилях только эскизы, очерки, а это уж драма, тут создание» (Панаев, 1888, 2, с. 30). У И. А. Гончарова в «Необыкновенной истории»: «И в самом деле, у него [Тургенева] кисти нет, везде карандаш, силуэты, очерки, все верные, прелестные!» «Я свои планы набрасывал беспорядочно на бумаге, отмечая одним словом целую фразу, или накидывая легкий очерк сцены, записывал какое-нибудь удачное сравнение, иногда на полустранице тянулся сжатый очерк события, намек на характер и т. п.».

Понятно, что словарь 1847 г. должен был хоть частично отразить новые соотношения слов очерк и очертание. Очертание описывается путем ссылки на очерк. Тем самым подчеркивается, что роли переменились, и слово очерк пользовалось в русском литературном языке 20–30-х годов большим распространением, чем очертание: «Очертание... 1) Действие очертавшего. 2) То же, что очерк. Очертание лица».

В определение же слова очерк включено и новое литературное значение, сложившееся в карамзинской школе: «Очерк, а, с. м. 1) Обозначение предмета одними чертами; очертание. Очерк лица. 2) Краткое описание чего-либо. Очерк Костантинополя» (сл. 1847, 3, с. 150).

В конце 30-х – начале 40-х годов слово очерк становится обозначением особого литературного жанра – фельетонного, беллетристического описания быта той или иной социальной среды, той или иной общественной сферы. Тут очевидна прямая связь с первоначальным живописным употреблением слова очерк. В «Дневнике» А. В. Никитенко (21 февраля 1835 г.) о «Вечерах на хуторе» Гоголя читаем: «Они замечательны по характеристическому, истинно малороссийскому, очерку иных характеров и живому, иногда очень забавному, рассказу» (Русск. старина, 1889, сентябрь, с. 527).

В самом начале сороковых годов вышло сочинение А. П. Башуцкого «Очерки из портфеля ученика натурного класса». «Физиологический очерк» становится модным жанром в поэтике натуральной школы 40-х годов²⁴⁸.

Любопытно, что в «Русско-французском словаре» Ф. Рейфа (1835–1836) франц. слово contour переводится через обрись. Очевидно, обрись сочинено по правилам народной этимологии под влиянием Abriss – абрис (очерк, очертание).

Ср. у И. И. Панаева в очерке «Онагр»(1841): «Санкт-петербургские онагры, по-моему, гораздо любопытнее санктпетербургских ”львов“. Не знаю, даст ли этот слабый очерк хоть небольшое понятие о том, что такое санктпетербургский онагр». У Панаева же в очерке «Литературный Заяц» (1844): «Да, это любопытный тип, драгоценный предмет для литературно-физиологического очерка с картинками, под названием: ”Литературный заяц“...»

У В. Г. Белинского в статье 1843 г. «”Физиология вивёра“ Джемса Руссо»: «Нельзя не удивляться легкости, игривости и остроумию, с какими французы воспроизводят свою национальную жизнь в юмористических и нравоописательных очерках». И. С. Тургенев в рецензии на роман Е. Тур «Племянница» писал об успехе в последнее время разных отрывков, очерков, заслонивших форму многотомного романа. В письме В. П. Боткина к И. И. Панаеву (от 14 апреля 1856 г.): «”Провинциальный хлыщ“ вышел очень хорош. Это действительно настоящие очерки нравов» (Тургенев и «Современник», с. 370); «...подобные очерки нравов немедленно находят себе признание в большинстве и след. действуют» (там же, с. 371).

У Тургенева в «Воспоминаниях о Белинском»: «...только вследствие просьб И. И. Панаева, не имевшего чем наполнить отдел смеси в 1-ом нумере ”Современника“, я оставил ему очерк, озаглавленный ”Хорь и Калиныч...“. Успех этого очерка побудил меня написать другие...».

У Г. И. Успенского в очерке «Волей-неволей» (1884): «О мужике всё очерки, а о культурном обществе романы. Очерк из мужицкой жизни задушил и замучил всех интеллигентских деятелей, очерк, которого они даже и в руки не берут, очерк, исчезающей к тому же в широкой, подавляющей деятельности таких огромных сил, как Тургенев, Достоевский, Толстой, Гончаров...».

У М. Горького в статье «О литературе»: «Очерк всегда считался низшей формой литературы, что вообще неверно и несправедливо. Вспомним хотя бы только двух мастеров очерка, совершенно не сродных по характеру талантов и мироощущений: Глеба Успенского и Гюи де Мопассана. Может быть, следует указать, что ”Записки охотника“ И. С. Тургенева по форме своей не что иное, как очерки, что этой формой не брезговали: Салтыков-Щедрин, Писемский, Лесков, Слепцов, Помяловский, Короленко и целый ряд очень крупных, весьма прославленных литераторов.

Молодая наша литература выдвинула из своей среды группу талантливых ”очеркистов“, и они постепенно придают очерку формы ”высокого искусства“». Тут же Горький говорит об «убежденных пропагандистах ”очеркизма“» (Горький, О лит-ре, 1937, с. 57–58).

Семантической параллелью к истории слова очерк может служить история слова набросок. Слово набросок образовано в русском литературном языке 30–40-х годов под влиянием французского esquisse (ср. ébauche). В Академическом словаре 1847 г. слова набросок еще нет. Оно впервые зарегистрировано «Толковым словарем» В. И. Даля. Здесь читаем: «Забросок, накидок, намёток, оклад, обвод, очерк карандашом, пером» (1881, 2, с. 389).

Слово набросок возникло в живописном, художническом диалекте. Им обозначался неотделанный рисунок, предварительно, бегло намечающий важнейшие черты будущего художественного произведения. В 30–40-х годах XIX в. наряду со словом набросок употреблялось для передачи французского esquisse также параллельное образование накидок²⁴⁹
. Вскоре слово набросок было перенесено и в область словесного искусства для обозначения первоначального проекта чего-нибудь.

М. Горький в статье «Об очерке» писал: «Говоря об очерке как литературной форме, Арамилев должен был исходить от глагола чертить, очерчивать. Очерк равносилен и равноценен ”эскизу“ – наброску для памяти карандашом, пером» (Горький, Несобр. лит.-крит. статьи, 1941, с. 489).

Опубликовано вместе с этюдами о словах суть и письменность под общим заглавием «Из истории русской литературной лексики» в кн. «Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР» (1959, № 12). В архиве сохранилась рукопись (22 листка разного формата), охватывающая в целом около трех четвертей окончательного текста (в последнем появился ряд новых примеров).

Печатается по тексту публикации с внесением ряда необходимых поправок и уточнений. – В. Л.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Г. А. Ильинский доказывал, что очень восходит к *о-tъč-еnь или *о-tьč-inь, где tъč или tьč – тот же корень, что и в церкслав. тъкъ «сравнение», тъкъмъ «равный» и т. п. Доказательством этого, по Ильинскому, служит и областная нижегородская (горьковская) форма отчунь, отченно. Первоначальное значение: «то, чтонаходится выше всякого сравнения, слишком»²⁵⁰. Р. Ф. Брандт сопоставлял очень с око, но это каламбурное сближение ни на чем не основано. Н. В. Горяев связывал это слово с еще, още (Горяев, Этимол. сл., 1896, с. 104) (ср. древнерусское оче в значении «если»; Срезневский, 2, с. 844). Но и эта связь фантастична. А. Преображенский признал этимологию слова очень не объясненной (Преображенский, 1, с. 673). Н. В. Шляков сопоставлял очень (по его мнению, из очьнь) с чешск. глаголом čniti «выдаваться» (ср. РФВ, 19, № 1–2, с. 57; ср. также Известия по русскому языку и словесности Акад. Наук, 1928, 1, кн. 2, с. 487, примеч. 3).

Наиболее правдоподобным и вероятным является объяснение очень из очунь. Так, проф. А. М. Селищев связывает наречие очунь с существительным очутье и глаголом очутити(ся ). Во всех этих словах этимологически выделяется основа ot-jut-. Следовательно, «некогда в далеком доисторическом прошлом» тут была приставка ot- и корень -jut (ср. литовск. at-jausti)²⁵¹. Однако само образование наречия очунь и тут остается не вполне ясным. В «Диалектологическом очерке Сибири» А. М. Селищева об очунь говорится: «Наречие очень в прежнем звуковом виде, с коренным чу... представлено во многих говорах Сев. востока Европ. России: очунь, очун. Даже в Москов. у. держится еще очюнь (с. Радомля)» (Иркутск, 1921, с. 261). Проф. М. А. Колосов заметил: «Слово очень в Вятской губ., как и в Новгородской, почти не слышится, но в последней оно заменяется словом гораздо, в первой вместо его говорят больно»²⁵².

В «Дополнениях» к «Материалам», И. И. Срезневского указано прилагательное очуньный в значении «настоящий, прямой», собственно: «ощутительный», «прямо, не-посредственно воспринимаемый». «А онъ мужикъ очюнной, вретъ и самъ себѣ не вѣдаетъ, что. Посл. ц. Ив. Вас. Кирил.-Белоз. мон. ок. 1578 г.» (Срезневский, 3, Дополнения, с. 212). Наречием к прилагательному очунной будет форма очуньно. Она и отмечена в разных народных говорах. Например, в Кирилл. районе: «Мине
очунно нужно сходить в город». «Уж очунно он
словясён» (Труды Моск. диалектологич. Комиссии. Программа № 186 и № 44)²⁵³. Ср. холмогорск. очунно «очень, чрезвычайно» (см. Грандилевский). Это наречие фонетически (в силу эмоциональной интонации) деформируется в очунь. Ср. вятск. очунь (Зеленин); ёчунь (Ончуков), отчунь– нижегородск. (Труды Моск. диалектологич. комиссии. Прогр. № 16)²⁵⁴.

Конечно, форма оченно является более поздним фонетическим видоизменением очунно. Ср. в Копанск. Псковск. обл.: «Я оченно больна»; в Муромск. очинно; в Смол. обл. «оченно дужапьян» (Добровольский)²⁵⁵. Из народных говоров эта форма проникает в мещанское и купеческое просторечие. У Печерского в романе «В лесах»: «Оченно бы рад попробовать». У Гл. Успенского в «Нравах Растеряевой улицы»: «А шатался я собственно потому, что уж оченно было мне отвратительно хозяйское безобразие».

Переход от значения «чувствительно, ощутительно» к выражению сильной степени вполне естественен. Ж. Вандриес отметил: «Понятие боли легко ассоциируется с понятием величины, как и понятие насилия и силы» (ср. в немецком языке sehr из sero «болезненный, тяжкий»)²⁵⁶. Ср. крепко любить; больно здорово врать. Понятие чувствительности, ощутимости также может перейти в значение количества, величины (напр., чуть-чуть). Немецкое sehr первоначально означало «schmerzlich» – «больно»; затем оно стало употребляться гиперболически как усиление (ср. современные schrecklich, schauerhaft и русские больно в значении «очень», страшно, ужасно) и в этом употреблении утратило свое конкретное значение; последнее сквозит еще в генетически связанном с ним слове unversehrt («целый, невредимый»).

Слово очень в современном русском языке выражает высшую степень качества или состояния действия. Например, «очень прошу вас не забывать меня»;

Мне блещут очи очень, очень

Надежды Львовны Зариной

(Андрей Белый, «Первое свидание»)

...вкусу очень мало

У нас и в наших именах

(Не говорим уж о стихах)

(Пушкин, «Евгений Онегин»)

Итак, влияние конструктивных грамматических категорий обнаруживается в приемах образования и употребления слов. Оно определяет морфологические классификации слов. Оно же ведет и к реорганизации гнезд. Выпадение слова из лексического гнезда чаще бывает обусловлено переосмыслением его морфологического состава. Такое обособление слова решает всю его последующую судьбу.

Публикуется впервые как композиция из разрозненных фрагментов рукописи на 12 листках, написанных в разное время. В архиве сохранилась выписка на отдельном листке: «Аннушка... весма очень плакала и сожалела о разлучении со Фролом Скобеевым» (по ркп. Тихонравова, № 486, XVIII в. – цит. по: Покровская В. Ф. Повесть о Фроле Скобееве // Труды отдела древнерусск. лит-ры, т. 1. Л., 1934, с. 294).

Слово очень В. В. Виноградов упоминает также в своей книге «Русский язык»: «В группах количественных наречий наблюдается сложная гамма переходов от качественно-оценочного, иногда очень эмоционального и субъективного понимания степени и количества до точного объективного обозначения степени и количества, иногда выраженных даже в числах (ср., с одной стороны: очень, крайне, совершенно, чрезвычайно, замечательно и т. п., а с другой стороны: вдвое, втрое, много, трижды и т.  п.)» (Виноградов. Русск. язык, 1972, с. 297). – М.Л.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3