ШАРОМЫГА

Ив. Желтов указывал в статье «Словообразовательные и грамматические заметки» (фил. зап. 1889, вып. 1, с. 5), что слово шаромыга есть «порождение французской фразы сher ami «любезный друг», укоренившееся на русской почве в конце XVIII в.». Редактор А. Хованский не соглашается с этой этимологией. По его мнению, слово шаромыга «образовалось на чисто русской почве из шар и мыга от мыкать («мычать, шмыгать, мыкаться, вертеться проворно как шары»)» (там же, с. 5–6, Примеч.).

Г. Дорофеев сообщал, что акад. М. И. Сухомлинов связывал слово шаромыга с франц. сher атi: «Оно вошло в употребление среди народа после славного в нашей истории 12 года. Преследуемые неприятели, как известно, в большом числе попадались в плен; изнуренные холодом и голодом они постоянно повторяли: cher ami – обычное французское обращение – умоляя своих победителей, солдат и крестьян, о помощи, а часто и о пощаде. С тех пор и пошло в ход слово шаромыга у народа, который не понимал, что собственно значит: cher ami (см. Фил. зап., 1890, вып. 1, с. 16).

Публикуется впервые по рукописи, сохранившейся в архиве на 2-х листках небольшого формата. – Е. К.

ФОРТЕЛЬ

При изучении истории значений слова необходимо учитывать не только активные и возможные фразеологические контексты его современного употребления, но и вникать в генезис, в процесс сложения фразеологических единиц и идиом, включающих в себя это слово. В застывших фразовых группах нередко сохраняются ясные следы первичных, давних значений слова.

Слово фортель в современном русском языке обозначает ловкую проделку, искусный прием, неожиданную выходку. Оно принадлежит к фамильярно-разговорному стилю и чаще всего употребляется в выражении – выкинуть фортель. Проф. И. А. Бодуэн де Куртенэ связывал распространение этого слова с актерским жаргоном: «В актерском жаргоне: сделать фортель. Если бы не фортель, который перед его смертью старается выкинуть редактор X». Слово фортель не было включено ни в один толковый словарь общерусского литературного языка до конца XIX в. В «Толковый словарь» В. И. Даля оно было внесено проф. И. А. Бодуэном де Куртенэ (так же, как произведенный от слова фортель актерский арготический глагол «Форте́лить, делать фортели, выкидывать фортели. Варламов в пьесах Островского любит фортелить») (сл. Даля 1909, 4, с. 1151). Но слово фортель проникло в русский язык еще в XVII в. Оно восходит к польскому fortel, которое заимствовано из немецкого Vorteil – уловка. Фортель было техническим термином военного языка (Грот 1885, т. 1, с. 612, ср. также с. 567).

Fortel в значении «военная хитрость, уловка, военный прием» вошло из польского языка в язык юго-западной Руси XVI–XVII вв. Например, в книге «Łabędž z piorami swemi z darami Boskiemi...», 1679 г. (русский перевод «Лебедь с перием своим, с дарами божиими): Христос... исписует приличности и вины, чего ради долговременно пребывает в свѣт hересь Махометова») изображаются между прочим: «Wypisuie fortele woienne, ktoremi Chrześćianie Machometanow y koždego nieprzyiaćiela swego na woynie zwyćięzyć mogą albo sie od nieprzyiaćiela obronićc» (в переводе: «описывается 45 фортелей, т. е. хитрых военных приемов, которыми побеждали прежде при невыгодных условиях, главным образом при неравенстве сил»; см. Орлов А. С. История об Азовском взятии...// РФВ, 1906, № 3–4, с. 70–71). В близком значении «прием, способ воинских движений, правило поведения в военном строю, правило военной выправки», слово фортель продолжало употребляться и в русском военно-профессиональном языке XVIII в. В «Правилах обучения и наставления рекрут и рядовых Л-Гв. Конного полка» 1788 г. читаем: «И что с ними говорить и научать около ружья, аммуниции, говорить об экзерциции и об овалюции, как маршировать, о фортелях... Во время поворотов научать, дабы знал фортель (в) своем корпусе, есть ли скажут: ”на право“, ”на лево“ или “на право кругом”, “на лево кругом” все темпы, а в поворотах освобождали б в коленях и в поджилках жилы; и повороты делали б так, чтобы корпусом не трогался...» (Русск. старина, 1915, № 3, с. 512, 513). Можно думать, что и слово выкинуть – выкидывать в этом фразеологически связанном значении «выкинуть фортель» (ср. выкинуть шутку и т. п.) возникло в военном языке и уже отсюда позднее перенесено в сферу эстрадного ремесла и искусства (ср. выкинуть колено, номер и т. п.).

Глагол выкидывать – выкинуть, кроме своих прямых свободных значений, параллельных употреблению синонимного слова выбрасывать, выбросить и значения «родить прежде времени, произвести выкидыш», применяется в замкнутой серии разговорно-фамильярных выражений: выкидывать штуки – выкинуть штуку, выкидывать – выкинуть колено, коленца, выкинуть номер. (Ср. у А.С. Грибоедова в комедии «Горе от ума»: «Фамусов: Ну выкинул ты штуку!». См. у А. Н. Островского в пьесе «Тяжелые дни»: «Теперича я так рад, что меня даже опасно одного оставлять-с, как бы я от радости какого-нибудь колена не выкинул»). Трудно сомневаться в том, что все эти выражения сложились на основе воинского выражения, появившегося в Петровское время. Выкидывать артикул – «производить воинские ружейные приемы». Ср., например, названия книг, напечатанных в эпоху Петра Великого: «Артикул воинский купно с процессом надлежащий судящим» СПб., 1715 и «Инструкции и артикулы военные надлежащие к российскому флоту». М., 1710. См. у А. С. Пушкина в «Капитанской дочке»: «Поединки формально запрещены в воинском артикуле».

В военном языке XVIII – начале XIX в. употреблялось наряду с выкидывать артикул также выражение метать артикул.

Ср. у В. А. Жуковского в басне «Мартышка, показывающая китайские тени»:

...Как должно прусскому солдату,

Метать по слову артику́л...

Но выражение выкидывать артикул (артикулы) было более употребительным и долговечным. Ср., например, у И. С. Тургенева в «Записках охотника» в очерке «Льгов»: «... начал выкидывать ружьем артикул-с, причем целился в меня».

Замечательно, что выкидывать артикулы, по-видимому, уже в XVIII в. получило и ироническое, переносное значение: «показывать какие-нибудь фокусы, ловкость, проворство, то же самое, что выкидывать штуки». Напр. у А. Н. Островского в пьесе «Бедность не порок»: «Стал по городу скоморохом ходить, по копеечке собирать, шута из себя разыгрывать, прибаутки рассказывать, артикулы разные выкидывать». Таким образом, к военно-профессиональному же диалекту восходит и фразеологический оборот – выкинуть фортель. Первоначально это – термин военного языка. На его переосмысление, на широкое переносное применение его в значении: «прибегнуть к какому-нибудь ловкому трюку, к неожиданной выходке» влияло изменение значений и употребления слова фортель. Из солдатского, из военного языка слово фортель проникает в общую разговорную речь в начале XVIII в. Оно постепенно приобретает общее значение «ловкий трюк, проделка, неожиданная выходка». В драме И. И. Лажечникова «Горбун» (1829): «На такие дела нужно фортель в голове, да бесстрашие, да труд» (т. 8, с. 280).

Слово фортель очень знаменательно и активно в языке М. Е. Салтыкова-Щедрина, например, в «Мелочах жизни»: «К довершению всего земские сборы поступали туго. Были ли они действительно чересчур обременительны, или существовал тут какой-нибудь фортель – во всяком случае ресурсы управ оскудевали». Или в «Сказках»: «...компромисс какой-нибудь сыскать–или, как по-русски зовется, фортель– это, пожалуй, дельно будет. Такой фортель, который и Добродетели бы возвеселил, да и Порокам бы по нраву пришелся».

Опубликовано в сборнике «Вопросы стилистики» (М., 1966) вместе со статьями «Подковырка», «Вертопрах и щелкопер» под общим названием «Из истории русских слов и выражений».

В архиве есть рукопись – 8 листков бумаги разного формата, озаглавленная «История слова фортель». Здесь печатается по оттиску, сверенному и уточненному по рукописи. – В. П.

ХАЛАТНЫЙ, ХАЛАТНОСТЬ

Слово халатный по своему образованию является относительным прилагательным, производным от слова халат (например, халатный покрой, халатная ткань). Но с середины XIX в. это слово выражает также переносное качественное значение: «небрежно-безразличный и недобросовестный, неряшливо-нерадивый» (к работе, к выполнению обязанностей), например, «халатное отношение к работе».

В связи с этим качественным значением находится и производное имя существительное халатность («халатное, недобросовестно-небрежное отношение к работе, к своим обязанностям»).

Семантическая эволюция имени прилагательного халатный началась в 30–40-е гг. XIX в. До этого времени в дворянской культуре халат лишь воспевался, например, И. М. Долгоруковым, П. А. Вяземским как символ русского барства с его ленью и небрежной распущенностью. Халат был типичной домашней одеждой помещика и чиновника, в которую они были облачены бо льшую часть дня. Мелкие же чиновники, подьячие, мещане и семинаристы считали халат своим парадным, выходным одеянием. Характерно в фельетоне славянофила И. С. Аксакова («Письма в редакцию ”Дня“», 1863) такое рассуждение о типах старых и новых петербургских тайных советников Российской империи: «Разница между ними та, что у ”старых“ из-под мундира виден – халат, и хотя халат вещь вовсе некрасивая и в некотором роде даже неприличная, но, право, глаз, утомленный блеском шитья и пуговиц или однообразным цветом мундирного платья, не без удовольствия отдыхает на пестрой ткани халата! халат – это ведь эмблема лени, бесцеремонности, простоты, – это все же, сравнительно с форменными чувствами, нечто сердечное и человечное. У ”молодых“ нет ничего, кроме вицмундира – сшитого, конечно, у лучшего Французского портного... не только не видать халата, но, кажется, сама голландская рубашка глядит вицмундиром...» (Аксаков, Славянофильство и западничество, с. 118–119).

Слова халатный, халатность еще в 80–90-х гг. XIX в. воспринимались консервативными, пуристически настроенными кругами общества как неологизмы, как новообразования.

Н. Гиляров-Платонов писал в своих воспоминаниях «Из пережитого» о быте духовной семинарии: «И преподаватель-ректор читал свою лекцию и ученики слушали его полулежа (летом на чистом воздухе в саду. – В. В.). По-видимому отец мой даже не видал в такой, по нынешнему выражению, халатности ничего необыкновенного» (Гиляров-Платонов 1886, ч. 1, с. 41).

На семантической истории слов халатный, халатность сказалось сильное влияние творчества Гоголя, его индивидуально-художественного словоупотребления. Н. В. Гоголь придал слову халатный ироническую окраску, применив его в переносном смысле: склонный к халату, т. е. к лени и покою. В «Мертвых душах» (гл. 7) читаем: «...Прямо, так как был, надел сафьянные сапоги с резными выкладками всяких цветов, какими бойко торгует город Торжок, благодаря халатным побужденьям русской натуры...»; «Жили в одном отдаленном уголке России два обитателя. Один был отец семейства, по имени Кифа Мокиевич, человек нрава кроткого, проводивший жизнь халатным образом» (там же, гл. 11).

На основе этого гоголевского словоупотребления в 40–50-е гг. в слове халатный развилось значение «распущенный, лениво-недобросовестный». Тогда же было образовано слово халатность. Например, В. П. Боткин писал А. А. Фету (28 августа 1862): «Да и нравится нам во французском образовании то, что составляет дурные его стороны, именно распущенность его, халатность...» (Фет, Воспоминания, ч. 1, с. 402).

В «Вестнике Европы» за 1872 г. (№ 8, август, с. 844), в рецензии на «Речи» М. П. Погодина (Сочинения М. П. Погодина, т. 3): «...на всех произведениях г. Погодина лежит отпечаток небрежности, поспешности, одним словом, если можно так выразиться, отпечаток халатности...».

Однако употребление слов халатный, халатность в переносных, экспрессивных значениях в течение долгого времени не нравилось литературным староверам и пуристам.

В пуристической брошюре Н. Г. «Неправильности в современном разговорном, письменном и книжном русском языке» о слове халатность был дан такой отзыв: «Халатность (отношений, поступков, действий и т. п.) – неприличное слово, вошедшее теперь в большое употребление в неизящную литературу. Так как слово халат означает одежду исключительно домашнюю, а в приличном обществе – неприличную, так и слово халатность должно, кажется, означать нестесняемость, нерадивость, неряшливость и т. п. поступков, действий, отношений, в литературном же языке следует признать неизящным и неприличным» (Н. Г. Неправильности, с. 21).

Ср. в романе Д. И. Стахеева «Духа не угашайте» (1896): «Такие ровные отношения в продолжение многих лет объяснялись главным образом именно тем, что оба они умели держаться в известных границах друг от друга и не переходили на халатное товарищество» (Стахеев, с. 49).

В повести Д. Н. Мамина-Сибиряка «Около господ» (1900): «Дачу он выстроил великолепную, но одна половина осталась недостроенной. – Это безобразие, непременно нынче же нужно достроить, – говорил Чадов, когда приезжал в гости кто-нибудь из знакомых. – Я не выношу этой русской халатности» (Мамин-Сибиряк 1917, с. 276).

Слова халатный, халатность приобрели особенно ярко выраженную экспрессию иронии и презрения в наше время.

Опубликовано вместе с статьями о словах и выражениях веяние и поветрие, злопыхательство, кисейная барышня, новшество и пароход в составе статьи «Из истории современной русской литературной лексики» (Изв. ОЛЯ АН СССР, 1950, т. 9, вып. 5). Всем названным очеркам в статье предшествует общее введение (см. комментарий к статье «Веяние и поветрие»). В архиве сохранился черновик очерка (6 рукописных листков). Здесь печатается по тексту публикации, сверенному с черновиком. Вставленная в текст публикации цитата из журнала «Вестник Европы» представляет собой позднейшее добавление, сохранившееся на отдельном листке.

К словам халатный, халатность В. В. Виноградов обращается также в «Очерках...»: «И, наконец, последняя иллюстрация из брошюры 1890 г., направленной против ”неправильностей“ литературного языка, в том числе против нового слова халатность: ”Халатность (отношений, поступков, действий и т. д.) – неприличное слово, вошедшее теперь в большое употребление в неизящную литературу. Так слово халат означает одежду исключительно домашнюю, а в приличном обществе – неприличную, так и слово халатность должно, кажется, означать нестесняемость, нерадивость, неряшливость и т. п. поступков, действий, отношений, в литературном же языке его следует признать неизящным и неприличным“. Но ср. у Гоголя в ”Мертвых душах“: ”Прямо так как был, надел сафьянные сапоги с резными выкладками всяких цветов, какими бойко торгует город Торжок, благодаря халатным побуждениям русской натуры“» (Виноградов. Очерки, с. 422). – В. Л.

ХАРАКТЕР

Для изучения фразеологического творчества Карамзина представляют большой интерес наблюдения над карамзинским употреблением слова характер. А. Н. Греч в своем словарике неправильностей русского литературного языка первой половины XIX в. писал под словом характер: «Часто говорят: ”Вот человек с характером“ или “в этом деле вы показали много характера”. С каким же характером? Много характера – какого же? – можно спросить в этих случаях, потому что характер может быть твердый, слабый, нерешительный и т. д. Должно говорить: ”Человек с твердым характером; показали много твердости характера“» (А. Греч, Справочн. место, с. 117). Не подлежит сомнению, что эти фразеологические сочетания – человек с характером, показать много характера, глубоко проникшие в систему русского интеллигентского языка и вызывавшие протест отдельных пуристов, сложились под западноевропейским влиянием (ср. французские словосочетания: avoir du caractère – «иметь твердый характер»; montrer du caractère – «показать или выказывать твердый характер»; mauvais caractère – «дурной характер»; caractère fort – «сильный характер»; caractère bourru и т. п.).

В «Вестнике Европы» за 1803 г. (ч. 12, № 21 и 22) Н. М. Карамзин напечатал переводную статью «О характере» (из франц. жур.). Начинается эта статья такими словами: «Человек, которого поступки не изменяют никогда правилам, даже в обстоятельствах самых затруднительных, который во всех предприятиях показывает твердость и постоянство – есть человек с характером: сим выражением мы обозначаем душу сильную и весьма необыкновенную» (с. 3). В этой статье встречаются такие выражения, связанные со словом характер: сила характера (с. 4), слабость характера; нерешимость и непостоянство характера («Нерешимость и непостоянство так же противны сему характеру, как и слабость» – с. 4); твердый характер («Мужество, необходимое для твердого характера, должно иногда презирать смерть» – с. 5); человек твердого характера (с. 5); люди твердого характера (с. 7); иметь характер («нельзя иметь великого характера без ума проницательного и даже глубокого» – с. 5); иметь твердость характера (с. 7); человек с сильным характером (с. 5); одаренный великим характером («Вообще люди, одаренные великим характером, бывают редко говорливы» – с. 6); дать себе характер («Можно ли дать себе характер?» – с. 7); образовать свой характер («Человек, неусыпно наблюдая свои внутренние движения, властен, может быть, до некоторой степени образовать свой характер, но, конечно, не переменить его» – с. 8). В предисловии Карамзина к переводу трагедии Шекспира «Юлий Цезарь» (1787) читаем: «Характеры, в сей трагедии изображенные, заслуживают внимания читателей... Брут есть самый редкий, самый важный и самый занимательный моральный характер». В письме А. А. Петрова к Н. М. Карамзину от 11 июня 1785 г.: «Ты пишешь о переводах, о собственных сочинениях, о Шекспире, о трагических характерах, о несправедливой Вольтеровой критике» (Карамзин 1866, ч. 1, с. 30).

В «Новом словотолкователе» слова характер и характеристический определяются таким образом: «Характеристический или карактеристический, карактерный, гр. Качественный, свойство, качество, какого лица или вещи знаменующий, изъявляющий. Характеристические или отличительные знаки какой-либо вещи: под сим выражением разумеется то, по чему одна вещь познается и от другой различается. Характер, Характир или Карактер, гр. 1) Нрав, отличительное свойство, расположение, склонность, качество, душевное свойство человека. 2) Начертание, буква, знак, написанный или вырезанный. 3) Наружное достоинство, чин, сан, титул. 4) Признак, примета, которая одну вещь от других того же рода отличает. 5) У гравировальщиков: ясность, видность как в мускулах, так и в обрисовке. 6) Значит также почерк чьей-нибудь руки» (Н. Яновский 1806, ч. 3, с. 1082).

Заметка ранее не публиковалась. В архиве сохранилась рукопись на трех листках, озаглавленная: «Слово ”характер“ у Карамзина». Кроме того в архиве есть две выписки включенные в настоящую публикацию: одна – из Предисловия Карамзина к переводу трагедии Шекспира «Юлии Цезарь» (1787), другая – из письма А. А. Петрова к Н. М. Карамзину от 11 июня 1785 г.

Заметка печатается по рукописи с внесением отдельных уточнении и поправок.

Сведения о слове характер встречаются и в других работах В. В. Виноградова. Так, в «Очерках», характеризуя неустойчивость литературно-книжных стилей в языке середины XIX в., читаем: «Для изучения колебаний в книжной и разговорной речи 30–40-х годов дает кое-какие данные книга ”Справочное место русского слова“ (изд. 1839 и 1849 гг.) – нечто вроде сборных ходячих стилистических ошибок». Так, см. в пункте 3: «Констатируется колебание старых норм синтактики и фразеологии, влияние на них разговорной речи. Например: ”Лекарство. Не должно говорить: лекарство против чахотки, против кашля; говори: лекарство от чахотки, от кашля“ (54). ”Отвращение. Когда речь идет о предметах одушевленных, это слово употребляется с предлогом от; когда о неодушевленных, то надо писать отвращение к (этой физиономии)“ (78). «”Форма. Часто говорят неправильно: эта бумага для про-формы; слово про (латинское pro) значит для, следовательно, должно говорить просто: эта бумага для формы, т. е. для соблюдения формы“. ”Характер. Часто говорят: человек с характером, или в этом деле вы показали много характера. Должно говорить: с твердым характером, много твердости характера”» (см. Очерки, с. 314).

Замечания о слове характер см. также в статье «Личность». – В. П.

XIТРЫЙ

В разных языках европейской системы общие понятия формировались и развивались сходным образом нередко даже в тех случаях, когда отправные внутренние формы слов были резко различны. Например, в русском языке современные значения слов хитрость, хитрый сложились на основе значений: «искусство», «знание», «уменье», «искусный», «творческий», «ученый», «ловкий». Хитрый для нас – это «изобретательный, искусный» например, в пословице: «Голь на выдумки хитра». Но чаще это «изворотливый, склонный к уловкам, коварным ухищрениям, идущий к достижению цели не прямыми, а обманными путями», напр., хитрый ум, хитрая лиса, хитрая политика, хитрое поведение, хитрый поступок и т. п, и – «замысловатый, мудреный», напр., хитрая механика, хитрое устройство. В слове хитрость старое значение «изобретательность, искусство» уже совсем померкло. Хитрость обозначает: 1) «Изворотливость, замысловатость» чего-н. Например, хитрость ума, хитрость устройства и 2) «Изворотливое, уклончиво-расчетливое, хитроумное поведение», «лукавая уловка, замысловатый, ловкий прием». Военная хитрость. Понять чью-нибудь хитрость. Я вижу хитрость их насквозь (Крылов) (см. Ушаков, 4, с. 1147). При этом нередко слова хитрость и хитрый выражают качественные оттенки коварства, лукавства, злого умысла.

Не подлежит сомнению, что эта система значений вполне о пределилась не ранее XVI – XVII в., хотя ее зародыши уже видны в русском языке XII – XIII в. Растущее знакомство с теоретическими науками, развитие технических знаний и художественных навыков вызвали переоценку старинных представлений о знании и мастерстве, нашедших выражение в семантеме хитр-. А. А. Потебня думал, что по связи с корневым элементом *хыт – хват- (ср. похищать, хищный, хищник, област. ухитить и т. п.) хытръ сначала обозначало зверолова, искусного в поимке, в хватании добычи. Однако в древнерусских письменных памятниках слово хитрый уже выражает более сложные и отвлеченные качественные значения: 1) «Искусный, знающий, сведущий». В Несторовом Житии Феодосия: Бяше бо и книгамъ хитръ псати; в Сборн. Троиц. XII в.: яко же се хытрии врачеве, врачююще язвы. В Лавр. Летописи (6732 г.): учителенъ зѣло и хытръ ученью божественыхъ книгь // Ученый, мудрый. Например, в Изборнике 1073 г.: (Соломонъ) хытрѣи бы паче всѣхъ человѣкъ (л. 154); в Повести временных лет (о Кирилле и Мефодии): хитра два сына у него философа (6406 г.); 2) Разумный, образованный, хорошо воспитанный, благонравный. Например, в сочин. Григор. Наз. XI в.: Отъ гр"б hишiхъ въ хытряиша (335); В Панд. Ант. XI в.: Сынъ хытръ послоушливъ отьцю (л. 88); 3) Ловкий, изобретательный, предприимчивый. Например, в Слове о полку Игореве: Ни хытру, ни горазду, ни птицю горазду суда Божiа не минути. 4) Искусно сделанный, замысловатый, затейливый. Например, Слово хытрое (Гр. Наз. XI в., 154); Хытрое се и скврънѣное прѣпирание (там же, 2); Ворота... велми хитры и хороши (Соф. Врем. 6983 г.; см. Срезневский, 3, с. 1430–1431). Кроме того хытрый иногда употреблялось субстантивированно в значении «мастер, художник», ср. хытрьць (хитрец) с значениями: 1) «художник, мастер» (греч. ρχιτέκτων, латин. artifex); 2) творец, создатель. Например, Хитрець и промысльникъ Богъ (Пат. Печ., сл. 2) 3) «Знаток, искусник, сведующий». ср. также слово хытрокъ; женск. хытрица – «мудрая, искусница» (там же, с. 1427, 1428).

Естественно, что однородные значения выступают и в слове хирость 1) «Уменье, исскуство, мастерство». Например, в Послании Поликарпа (Патер. Печ.): Алимпии добрѣизвыкъ хитрости иконнѣи; И поча изтязатися съ нимъ о врачевнѣи хитрости (там же). 2) «Изобретательность, ум», «произведение искусства, мастерства», «рассудительность», «знание, наука». Напр., в Ефрем. Кормчей: Божьствьныихъ писании истиньная хытрость. 3) «Ловкость, сноровка, выучка, опытность». Коньная хытрость на рати знаеться(Пчела). 4) «Уловка, обман, ухищрение». В Догов. Грамоте 1349 г.: Мы ислюбоуемъ тотъ миръ держати вѣлми твердо безо всякоѣ
хитрости; в Догов. Грам.. великого кн. Тверского Мих. Алекс. с Новгородом 1375 г.: А сии миръ держати безъ льсти и безъ хыт(р)ости; в Зап. Митр. Зос. 1492г.: Не продать, ни промѣнить..., а иною никоторою хитростью оть церкви Божьеи тѣхъ пустошеи не отстаивать (см. Срезневский, 3, с. 1428–1430). Очевидно, это последнее значение было широко распространено в живой народной речи, откуда оно и вошло в деловой язык Московского государства. Ср. в Смоленской грамоте 1230 г. употребление глагола хытрити в значении «прибегать к уловкам, обманывать» (там же, с. 1427). В дальнейшем развитии русского литературного языка это живое народное русское значение и соединенная с ним сфера смысловых оттенков становились все более яркими и разнообразными. А книжные, старославянские значения искусства, знания, предусмотрительности – постепенно стушевывались и гасли.

Кое-что общее можно найти в истории развития значений немецкого List. «List, генетически связанное с lehren и lernen (ср. готское laisjan "lehren«), означало первоначально »знание" затем "мудрость", "ум" "искусство«; например: «ich will dich lêren einen list» (Walther von Der Vogelweide). Отзвуки этого старого значения слышны еще в следующем примере из Гете: «Man findet manchen kleinen Mann voll List und Weisheit die manchem groußen fremd ist» (ср. в древнерусских памятниках постоянное сочетание слов хитрость и мудрость. – В. В.). Новое значение «хитрость» появляется уже в ранненововерхненемецком (Зиндер Л. Р. и Строева-Сокольская Т. В. Современный немецкий язык. 1941, с. 292–293).

Заметка ранее не публиковалась. В архиве сохранилась рукопись на пяти ненумерованных листках плохой бумаги (тобольского периода). Система значений прилагательного хитрый и существительного хитрость в древнерусском языке представлены В. В. Виноградовым на основе его собственной интерпретации словарных материалов И. И. Срезневского.

Здесь печатается по рукописи с некоторыми необходимыми уточнениями и поправками. – В.  П.

ХЛЫЩ

Слово хлыщ в современном русском литературном языке относится к лексике разговорного стиля. Оно имеет яркую экспрессивную окраску презрения, пренебрежения, выражая значение: «франтоватый, но лишенный глубокого внутреннего содержания шалопай, эгоистический и неспособный к серьезному делу фат». Это слово пущено в широкое литературное обращение И. И. Панаевым, который в середине 50-х годов XIX в. напечатал в «Современнике» целую серию фельетонов о хлыщах: «Великосветский хлыщ», «Провинциальный хлыщ», «Хлыщ высшей школы». Сам же Панаев заимствовал это слово из кружкового жаргона писательской среды 40-х годов, куда оно попало из живой народно-областной речи.

В заключение очерка «Великосветский хлыщ» дается объяснение значения слова хлыщ в такой сцене:

« – Спрашивается, как же надо назвать такого молодца? – спросил глубокомысленно Пруденский...

В числе присутствующих тут в эту минуту находился господин, чрезвычайно веселый, юморист и славный рассказчик.

– Я знаю, как, – возразил он. – Это хлыщ! Таких господ надо непременно звать хлыщами.

– Что такое? – воскликнул Алексей Афанасьич, расхохотавшись, – как? как? повтори-ка еще.

– Хлыщ!

– Да что же это такое значит? Какое это слово? откуда оно? Я в первый раз его слышу.

– Ну, об этимологии его вы меня, пожалуйста, не спрашивайте. Я не знаю. Это сорвалось у меня с языка; но мне кажется, что оно совершенно характеризует такого рода господ, как, например, ваш барон.

Нам всем очень понравилось это слово; мы приняли его без возражений и пустили в ход. Теперь оно, по вашей милости, начинает распространяться» (Панаев, 1912, 4, с. 121–122). Характерны названия глав этого очерка: «О том, каким образом великосветские хлыщи пускают пыль в глаза перед людьми простыми и как простые люди робеют и делаются неловкими перед великосветскими хлыщами» (гл. 2); «Биографический очерк барона Щелкалова, из которого наблюдательный читатель может догадаться, что такое подразумевается под словом ”хлыщ“» (гл. 3); «Глава 5, из которой проницательный читатель усмотрит многое, во-первых, что хлыщи бывают различных родов, во-вторых, что великосветские хлыщи в свою очередь робеют и иногда делаются неловкими, и в-третьих, что они разоблачаются и обнаруживают себя вдруг, совершенно неожиданно даже для самих себя, причем также вполне объясняется читателю значение не всеми употребляемого, но приятного для слуха слова ”хлыщ“».

И действительно, слово хлыщ, неизвестное в русской художественной литературе 30–40-х годов, после повестей и очерков И. И. Панаева стало употребляться в разных стилях русского литературного языка. Еще раньше это слово укрепилось в кружке «Современника». Например, И. С. Тургенев употребляет его в письме к Е. М. Феоктистову (27 декабря 1852 г.): «Бокар действительно хлыщ первой величины – он бывал в доме моей матери в Москве... и потом в деревне, когда обворовывал казну на Тульском шоссе...» (Тургенев и «Современник», с. 155); в письме к Н. А. Некрасову (ноябрь – декабрь 1858 г.): «Мы увидимся вероятно у Хлыща Бурдина...» (там же, с. 123).

У Н. Г. Помяловского в романе «Брат и сестра»: «Отец хвастает, что из его сына не выйдет хлыща, полотера или человека, помешанного на чинах, кутилы». А. В. Дружинин писал в «Заметках петербургского туриста»: «Приятель мой... неблагозвучного имени хлыща не заслуживал,... не имея в себе нахальства, дерзости, сухости хлыща... слабость его состояла в том, что он мог назваться фанатиком, страдальцем, слепым почитателем, отчаянным поклонником моды» (Дружинин, 1867, 8, с. 149).

Литературному языку до 40-х годов XIX в. были известны лишь слова: хлыст, -а (1. Тонкий гибкий прут, срезанный с дерева; 2. Бич, сплетенный из ремней) с уменьшительными, уничижительными (хлыстик, хлыстишко) и увеличительными формами (хлыстище), хлыстать (1. То же, что хлестать. Хлыстни лошадь, чтобы скорее бежала; 2. ср. Истекать, стремиться во множестве. Кровь из раны так и хлыщет), производная от этого глагола форма моментальности или однократности хлыстнуть и существительные хлыстание, хлыстовка (продолжительное или сильное хлыстание; бичевание), хлыстовня́ (см. сл. 1847, 4, с. 403).

Слово хлыщ не было отмечено ни одним из словарей русского литературного языка до словаря В. И. Даля. Однако в «Опыте областного великорусского словаря» приведена целая группа слов той же основы – с подходящим сюда кругом значений: «Хлыстать, гл. ср. Шататься по дворам, ходить из дома в дом без дела. Нижегор. Новгор. Тихв. Хлыстка́, и, с. ж. 1) Плетка. Псков. Опоч. 2) Бранное слово: непотребная женщина или девка, волочага. Псков. Опоч. Хлысту́н, а, с. м. Шатающийся по дворам, ходящий из дома в дом без дела. Нижегор. Новгор. Тихв. Хлыстунья, и, с. ж. Шатающаяся по дворам, недомоседка. Новгор.Тихв. Хлыст, а, с. м. 1) В торговле: целое дерево, но без сучьев. Тамб. Морш. 2) Скопец. Тамб. Морш.» (Опыт обл. влкр. сл., с. 248).

В «Дополнении к ”Опыту областного великорусского словаря“»: «Хлыстать, гл. ср. 1) Сплетничать. 2) Врать. 3) Ругать. Псков. Твер. Осташ. Хлыстка, и, с. ж. Сплетница. Псков. Твер. Осташ. Хлыстовка, и, с. ж. и Хлыстовница, ы, с. ж. То же, что хлыстка. Псков. Твер. Осташ. и, с. ж. Бродяга, шатающаяся по дворам. Владим. Хлыста, а, с. м. 1) Бродяга, шатающаяся по дворам. Владим. Хлыст, а, с. м. 1) Бродяга, шатающийся по дворам. Владим. 2) Взрослый парень. Этакой вырос хлыст, а баклушничает. Новгор. Борович.» (Доп. к опыту обл. влкр. сл., с. 291).

Судя по этим данным, слово хлыст в значении «враль, повеса, фат» свойственно преимущественно севернорусским и западнорусским народным говорам. Слово хлыщ связывается скорее с южновеликорусскими говорами.

С отношением хлыщ и хлыст можно сопоставить отношение хвощ и хвост. Хвощ – «споровое многолетнее растение с зелеными стеблями и очень мелкими чешуйчатыми листьями, сросшимися в кольца». Образование от хвост мотивируется тем, что это растение похоже на лисий хвост. Ср. болгарск. хвощ, польск. chwoszcz (cp. A. Brückner. Słownik etymologiczny języka polskiego, Warszawa, 1957, с. 187–188). В словаре В. И. Даля наряду с хлыст как синоним указывается и хлыщ. Значение этих слов определяется так: «фат, франт, щеголь, повеса, басист» (сл. Даля 1822, 4, с. 568). Так русский литературный язык в середине XIX в. обогатился новым словом при посредстве языка художественной литературы.

Опубликовано вместе со статьями о словах замкнутый, влопаться и пружина под общим названием «Проблема исторического взаимодействия литературного языка и языка художественной литературы» в журнале «Вопросы языкознания» (1955, № 4). В архиве сохранились две выписки на 2 листках и машинопись с авторской правкой (5 стр.). Печатается по машинописи с включением материалов выписок. – В. Л.

ХОТЬ СВЯТЫХ ВОН ВЫНОСИ

Святые – это иконы в древнерусском обиходе (ср. святцы). Слово святые в значении «образа, иконы» встречается еще в языке Пушкина. В «Сказке о мертвой царевне и о семи богатырях»:

Дверь тихонько отворилась,

И царевна очутилась

В светлой горнице; кругом

Лавки, крытые ковром,

Под святыми стол дубовый,

Печь с лежанкой изразцовой.

У Льва Толстого в народных рассказах («Солдаткино житье»): [Бабушка] «обмыла мальчика, надела чистую рубашечку, по

дпоясала и положила под святые». Смысловая структура слова святые ясна. Оно до сих пор употребительно в языке народной словесности и в областных говорах.

На этом фоне легко объясняется фразеологизм хоть святых (вон) неси (выноси, уноси) и т. п. В академическом словаре применение этого выражения характеризуется слишком широко: «о чем-либо непристойном, безобразном» (БАС, 13, с. 469).

В словаре Даля под словом святой есть такое сообщение: Такой содом, что хоть святых вон неси, "образа, иконы". Наменял святых (cл. Даля 1909, 4, с. 94). Здесь указывается общий смысл фразеологического оборота и намечается общий экспрессивный контекст его употребления.

Синтаксические контексты применения этого фразеологизма в общем однотипны:

«Уж какую он в последнее время ахинею городил, так хоть святых вон понеси» (Салтыков. Невинные рассказы, 12, 9); «Во хмелю Мирон бывал буен. Дело известное: трезвый ребенка не обидит, а напьется – святых вон выноси» (Бунин. Веселый двор).

О поговорке хоть святых вон уноси как выражении почтения к иконам писал С. В. Максимов: «...во многих местах завешиваются иконы во время пиршеств, пляски и других развлечений; нельзя сидеть в шапке, свистать: все это большой грех. (...) Зато говорят также и надвое ”хоть святых вон выноси“: про тех, которые врут не в меру, ”и святых выноси и сам уходи“, и про бестолковый гам и крик на миру в замену обычного ”поднялся содом“: пусть св. иконы не видят греховных людских развлечений и не слышат свиста пустодома» (Максимов, Крыл. слова, с. 443–444). Все это очень широко и неопределенно, хотя и не противоречит смысловому существу поговорки. Суть ее в древнем культовом убеждении, что почтение к иконе должно оберегать ее от созерцания всего непристойного, греховного или присутствия при неприличных событиях.

Для понимания той бытовой древнерусской основы, на которой сложилась древнерусская поговорка «хоть святых вон выноси» характерны такие замечания голландского дворянина, приезжавшего в 1675 г. в Москву в свите посольства К. фон-Кленка: «Хотя русские и в брачной своей жизни и вне брака весьма нецеломудренны, они тем не менее очень суеверны. Совершая известный акт, они снимают крест, носимый ими на шее, и удаляют или завешивают на время иконы» (Русск. старина, 1893, декабрь, с. 537).

В «”Путешествии по России“ голландца Стрюйса» сообщается: «Москвитянин от природы сладострастен, а между тем к своей жене не выказывает ни ласки, ни снисходительности: он приносит все в жертву своему удовольствию и стремится только утолять грубые постыдные наклонности. Вместе с тем он убежден, что за этот грех должно наказывать женщин; поэтому он, прежде чем лечь с посторонней женщиной, вместо своей жены, снимает крест, который на себе носит, и не совершает греха в комнате, в которой висят образа. Если же не может скрыться (от икон), не находя более удобного места, то не будет совершать (греха), пока не завесит их. Русский уверен, что эта предосторожность избавляет его от небесной кары, и ее достаточно, чтобы избегнуть наказания за блуд, прелюбодейство и нечто худшее» (Русск. архив, 1880, кн. 1, с. 48).

Конечно, эти характеристики и описания русского быта XVI – XVII вв. со стороны иностранцев-путешественников односторонни и содержат много отрицательных преувеличений. Но для исторической оценки происхождения выражения хоть святых вон выноси (уноси, неси и т. п.) они дают важный материал.

Опубликовано вместе со статьями «Зодчий», «Поползновение», «Стих нашел», «Отпетый» под общим названием «Историко-этимологические заметки» в сб. «Этимология. 1968» (М., 1971). В архиве есть рукопись на 6 листках небольшого формата (текст написан в разное время). Сохранилась также машинописная копия заметки с авторской правкой. Здесь публикуется по оттиску, уточненному по машинописи, с восстановлением изъятых в публикации 1971 г. трех последних абзацев; в публикуемый текст внесен также ряд необходимых поправок и уточнений. – М. Л.

УНИЧИЖАТЬ – УНИЧТОЖАТЬ

Русская струя пронизывает семантический строй многих славянизмов, так как эти славянизмы в ходе своей смысловой эволюции или подверглись народной этимологизации на основе созвучных русских слов, или вступили с ними в морфологическую контаминацию. Пример – глагол уничижать (ср. уничижение, уничижительный).

В древнерусский язык вошел из языка старославянского глагол, образованный из местоименного выражения ничьже: уничьжити – «обратить в ничто, счесть за ничто, унизить, пренебречь». Например, в Поучении Климента Болг. (по Троицк. сб. XII в.): «Сердца же съкроушена и сьмѣрена Богь не уничьжить». В силу морфологических чередований кратная форма этого глагола приняла вид уничижати. Этот фонетический вариант основы и был затем обобщен: уничижить – уничижать: ср. уничижение, самоуничижение (Срезневский, 3, с. 1228–1229). Ср. позднее, в XVI – XVII вв., возникшие формы «причастодетия» и «причастодетельного» прилагательного: уничижительно, уничижительный. Весь этот круг слов употреблялся в высоком славянизированном стиле и выражал своеобразные оттенки значений, связанные с религиозным представлением о Боге, карающем гордыню, превращающем в ничто человеческую самонадеянность. Но в XVII – XVIII вв. созвучие с словами унижать, унижение, ниже, ослабление авторитета религиозного средневекового мировоззрения несколько стирают церковнославянскую экспрессивную окраску с лексического гнезда уничижать – уничижить, уничижение, уничижительный. Кроме того, утрата этимологической связи с местоимением ничь(то) (так как само слово ничь, ничьже уже к XII – XIV вв. перестало употребляться в книжном языке) привела к изменению древних значений глагола уничижить и к сближению их с семантической сферой глагола унизить – унижать. Понятно, что общий, отвлеченно-психологичес-кий ореол семантики этих слов сохранился.

В словарях Академии Российской и в академическом словаре 1847 г. уничижать истолковывается так: «приводить в презрение, унижать», а уничижаться – «унижаться» (ср. в словаре Ушакова еще дополнительное объяснение: «подвергать себя, свое самолюбие оскорблениям»). Эта эволюция значений глагола уничижать, экспрессивное ослабление их в XVI – XVII вв. вызвали к жизни синонимическое новообразование от местоимения ничьтоже. В древнерусском языке было в большом ходу выражение ни въ чьто же со значением: «в ничто, ничтожный, не имеющий значения». Например, в «Повести временных лет»: «Се ни въ что же есть, се болежить мертво» (под 6583 г.); в Посл. Симона Поликарпу: «Все бо, елико твориши въ келiи, ни въ что же суть»; в Переясл. лет. (под 6684 г.): «Боляръ ихъ прещенiа ни въ что же положиша» (Срезневский, 2, с. 455). От ничьто же были произведены именные слова ничьтожьный, ничьтожьство.

По тому же способу, как раньше было сформировано слово уничьжити, образуется глагол ничьтожити, уничьтожити. Он сначала значит то же, что и уничижити: «обратить в ничто, превратить в ничтожество». Но в новом слове намечается более тонкая дифференциация значений. С одной стороны, более резко и определенно выступают значения: 1) «превратить в ничто, прекратить существование чего-нибудь, разрушить до основания, погубить, истребить»; 2) «сделать ничтожным, недействительным, лишить значения, отменить, упразднить».

С другой стороны, уничтожить как более сильный синоним постепенно вытесняет и употребление уничижить в значении «унизить, умалить чьи-нибудь заслуги, чье-нибудь достоинство, лишить цены, значения». Ср. в «Похождениях Жилблаза де Сантилланы» Г. Лессажа (1781–1783): «Я тебе сказываю наперед, что он очень горд. Он любит, чтоб все служители перед ним себя уничтожали» (1, с. 299). Ср. там же: «...королева, ненавидя ее смертельно, взирала на ее слезы с радостию. Сие не устрашило графиню, и она уничижала себя столь много, что просила придворных госпож королевы, чтоб оне замолвили за нее слово» (4, с. 327–328).

Опубликовано вместе со статьями «Охрана», «Застой», «Поклонник», «Потусторонний», «Момент», «Мохры», «Постепеновец», «Решимость – нерешимость» под общим названием «Из истории слов» в журнале «Вопросы языкознания» (1989, № 4). В архиве сохранилась рукопись, озаглавленная «Уничижать» (4 пронумерованных листка плохой бумаги разного формата) и две копии разных лет без авторской правки и одна машинопись (на старой пожелтевшей бумаге) с правкой автора. Здесь печатается по машинописи, уточненной по рукописи. – В. Л.