Слово лямка в значении «ремень через плечо для тяги» – общерусское. Оно встречается в самых разнообразных народных говорах. Но занесено ли оно в них литературным языком или, напротив, из народной речи оно проникло в литературный язык, – неясно.J. Kalima в своей работе «Die Ostseefinnischen Lehnwörter im Russischen» (Helsingfors, 1915) выводит это слово из финского lämsä, очень близкого по значению. Он думал, что финск. lämsä дало сначала в русском языке лямц, которое затем было переоформлено в лямец, а из лямец, в свою очередь, – посредством замены суффикса -ей, через -ка- получилось слово лямка (с. 158–159). Но ведь украинскому языку свойственно слово ляма. Оно ведет к польск. lama, lamować «обшивать галуном», lamwka «обшивка, кайма», lamiec «потник». Именно с этими словами сопоставляли лямку Berneker³⁶⁹ и Г. А. Ильинский³⁷⁰. По-видимому, в русском языке слово лямка является заимствованием из польского. Оно появилось в военном диалекте XVII в.

Выражение тянуть лямку в русском литературном языке XVIII и первой половины XIX в. воспринималось как военное по своему происхождению.

Правда, в словаре 1847 г. слово лямка связывалось как с военным бытом, так и с бытом бурлаков. Лямка описывалась так: «Широкий и толстый ремень, к которому прикрепляется веревка для подвигания орудий, или бечева, чтобы тянуть судно. Тянуть барку лямкою. – Тянуть лямку, зн. исполнять какое-либо трудное дело. Заставили молодца тянуть лямку» (сл. 1847, 2, с. 278).

J. Kalima сопоставляет лямка с финск. lämsä «лассо». Для оправдания этого сопоставления приходится предполагать морфологическое переразложение: из lämsä образовалось слово лямец, параллельно с которым уже возникло с суффиксом -ка лямка. В украинский язык слово перешло из великорусских говоров. Польск. lamiec – из белорусок., польск. lamka – из украинск³⁷¹.

То обстоятельство, что бурлаки, их язык и быт оказались в поле зрения русской реалистической литературы с середины XIX в., повело не только к переосмыслению омонимов вроде тянуть лямку, но и к проникновению новых бурлацких выражений в общерусский разговорный язык. Так слово шишка, у бурлаков метафорически означавшее передового бурлака, переднего человека в походе, распространяется в диалектах городского просторечия в значении: «человек, имеющий большое влияние, значительное лицо». Например, у Куприна: «Был он крупная шишка. Управлял какими-то имениями», у Чехова в рассказе «Оратор»: «Неловко такую шишку без речи хоронить». В словаре Д. Н. Ушакова (4, с. 1348) такое употребление слова шишка отнесено к разговорно-фамильярному стилю литературной речи. В. И. Чернышев высказал предположение, что «это выражение, очевидно, взято из быта бурлаков»³⁷². «Коренная шишка называется самый передний бурлак из всей артели, которая лямками тянет бичеву» (Зарубин, 2, с. 124, примеч.).

Ср. у И. Г. Прыжова в очерке «Он и она» из книги «Быт русского народа»: «Что вы теперь будете делать? – спросила она у бурлаков. – Ужинать что ли?» – «Ужинать?! – зарычал шишка – главный мученик, который тянет лямку впереди всех. – Ужинает купчиха в Москве (они ее приняли за купчиху), а для нас довольно и кабака!» (Прыжов, с.242).

Но уже в 40–50-х гг. XIX в. выражение тянуть лямку начинает связываться в литературном языке с другими бытовыми образами – с картинами тяжелой жизни волжских бурлаков. Интерес к быту народа и его разных профессиональных и социально-сословных групп был сильно возбужден Гоголем и писателями натуральной школы. Так, у Гоголя в «Мертвых душах»: «Там-то вы наработаетесь, бурлаки! и дружно, как прежде гуляли и бесились, приметесь за труд и пот, таща лямку под одну бесконечную, как Русь, песню» (т. 1, гл. 7). У Мельникова-Печерского в романе «В лесах»: «Волга под боком, но заволжанин в бурлаки не хаживал. Последнее дело в бурлаки идти! По Заволжью так думают: ”Честней под оконьем Христовым именем кормиться, чем бурлацкую лямку тянуть“. И правда» (ч. 1, гл. 1).

Переосмысление выражения тянуть лямку намечается к середине XIX в. Ср. у Кольцова в «Размышлении поселянина»:

На восьмой десяток

Пять лет перегнулось;

Как одну я лямку

Тяну без подмоги!

Ср. у Тургенева в романе «Накануне»: «Посудите сами: человек бойкий, умный, сам собою в люди вышел, в двух губерниях лямку тер...». Но наиболее распространенным и типичным для литературного употребления этого выражения в XVIII и в первой половине XIX в. было представление о связи его с тяготами военной лямки. Так, у Белинского в драме «Пятидесятилетний дядюшка или странная болезнь»: [Хватова:] «...Ведь десять лет лямку-то тянул! Зато уж и подпоручик!»

Это осмысление обычно и в языке писателей, примыкающих к дворянской культуре речи. У Тургенева в романе «Отцы и дети»: «Отец его, боевой генерал 1812 года... всю жизнь свою тянул лямку, командовал сперва бригадой, потом дивизией». Там же в речи Павла Петровича Кирсанова: «Если б я продолжал служить, тянуть эту глупую лямку, я бы теперь был генерал-адъютантом».

С военной службы то же выражение переносилось и на штатскую. У Гоголя в черновых набросках «Мертвых душ»: «Протянул, думаю, порядочную лямку на свете! Верно, служил и в казенной палате и таскался по всем судам...» (Гоголь 1896, 7, с. 413). У Ф. М. Достоевского в «Записках из мертвого дома»: «Начал он на Кавказе же с юнкеров, в пехотном полку, долго тянул лямку, наконец был произведен в офицеры и отправлен в какое-то укрепление старшим начальником». У Н. Г. Помяловского в «Очерках бурсы» (в очерке «Женихи бурсы»): «Эх, бедняги, какую ж лямку вы тянули: солдатскую, а вас еще солдатчиной стращали!..».

Статья ранее не публиковалась. В архиве сохранилась рукопись (12 листков разного формата) и более поздняя машинопись (4 стр.). Печатается по машинописи, сверенной с рукописью, с внесением ряда необходимых поправок и уточнений. – Е. X.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Развитие значений слова убеждение в сильной степени зависело от семантической истории глагола убедить. Глагол убедить (ср. форму несоверш. вида убеждать) вошел в русский литературный язык из языка старославянского. Согласно исследованию акад. Б. М. Ляпунова, «в памятниках старославянского языка оубѣдити не только по звукам, но и по значению находится в тесной связи с бѣда (см. словарь Миклошича ”Lexici Palaeoslov“, Срезневского ”Материалы“, Ягича ”Мар. Четвероеванг.“ и др.) и передает обычно βιάζεσθαι, ναγκάζειν – ναγκάσαι, πεĩθ ειν греческих оригиналов, как бѣда – νάγκη, βία... Важно то, что то же значение в старославянском языке имел уже и беспредложный глагол бѣдити (см. Miklosich. ”Lex. Pal.“
ναγκάζειν, cogere, παρατπρέπεσθαι, deflectere, προτρέπεσθαι incitare со ссылками на Cloz., Supr. и др. древн. пам.) и сложный с другими приставками: набѣдите, прибѣдити (Miklos. «Lex. Pal.»), хотя первый взят Миклошичем из сербских источников (Monum. serbica), а второй, взятый из сборника сербского письма XV в. Люблинской библиотеки, в частности из Леонтием написанного жития Иоанна ”Милостивого“, известен нам в настоящее время из более раннего списка того же жития болгарской рецензии – Сборника 1348 г. (Публ. библ. Р. 1, 376), где читаем (л. 4 об.): ”абие къ трапезѣны прибѣди“, соответственно чему в русском списке того же жития Макар. Мин. (XVI в.) читаем: ”хотѣна трапезоу насъ оубѣдити“ (Соф. библ. № 1319, л. 225а и по московск. рукоп. в изд. Арх. Ком. 1897 г., с. 816), в греческом же оригинале Леонтия по изданию Гельцера (Leipzig, 1893, с. 7, 8–9) ήθελησεν ε θ ωσ μ ς τραπέζης
ξισαι, что буквально значит: ”Захотел тотчас удостоить нас трапезы“, но, по-видимому, в славянских переводах этого места мы имеем свободную, неточную передачу греческого оригинала»³⁷³. Тут же акад. Б. М. Ляпунов замечает: «Соответствующего по значению русскому литературному убедить от того же корня мы почти не имеем в западнославянских языках; говорю ”почти“ потому, что чешск. nabditi, nabdnoreti, «antreiben, auffordern» и словацк. nabidzać «предлагать» все-таки довольно близки по значению (см. Šumavský – Rank и Mičatek»³⁷⁴.

Но рядом с этим значением убѣдить выражает в юго-славянских памятниках и значение «уговорить»; ср. в хронике Иоанна Малалы: «убѣдаста жа, сиречь умолиста...» (Срезневский, 3, с. 1126).

В языке древнерусской письменности значение внутреннего уговора, моральной принудительности, по-видимому, возобладало над значением физического вынуждения, но не вполне вытеснило его. Например, в Ипатьевской летописи: Василко же ехавъ, оубѣди и рекше умоли и (6749 г.); оубѣди и король словесы многими, дары оувѣшева (6758 г.). Но ср. здесь же: оубѣженъ бысть завистью, не поустяше (6735 г.) (см. там же, с. 1120).

В «Лексисе» Лавр. Зизания (1596) слово убеждаю поясняется через примушаю (т. е. принуждаю), убеждение – через примушение (Сахаров, Сказания русского народа, 2, с. 132). В Словеноросском лексиконе Памвы Берынды (2-е изд., 1653 г.): «убеждаю – примушаю, урачаю» (Сахаров, 2, с. 107). Ср. также в комедии «О Сарпиде духе Ассирийском, о любви и верности» (Петровских времен): «Лутчи дурак валяйся со свиниами: Да не будеши убежден страстями» (в рукоп. страшными)³⁷⁵ Ср. в донесении гр. Н. И. Панина гр. А. А. Румянцеву (от 16 декабря 1772 г.) – о князе Каунице: «Он не только сам заразился, но и предуспел еще двор свой предубедить завистью и недоброжелательством противу толь знаменитых и повсеместных успехов оружия нашего» (Русск. архив, 1882, № 3, с. 33).

В русском литературном языке XVIII в. глагол убедить в подавляющем большинстве случаев употребляется в значении «уговорить, склонить увещаниями, просьбами». Но до 20–30-х годов XIX в., особенно в архаических стилях, встречается употребление глагола убедить и в более широком значении – «принудить, побудить, склонить». Ср. у И. И. Дмитриева во «Взгляде на мою жизнь»: «Пробыв шесть лет в отставке, я убежден был обстоятельствами расстаться опять с тихою жизнью».

Слово убедить и соотносительная с ним возвратная форма убедиться лишь усложнили и углубили свое старославянское и книжное древнерусское значение в дальнейшей истории русского литературного языка. Во всех словарях русского языка XVIII и XIX вв. значение убедить определяется так: «преклонить словами, просьбою, увещанием» (см., например, сл. 1867–1868, 4, с. 661). В соответствии с этим убедиться – «преклониться, удостовериться, увериться».

Литературное употребление этих слов несколько шире этих толкований. Но с 20–30-х годов XIX в. значение и употребление глаголов убедить и убедиться более или менее стабилизуется. В словаре Д. Н. Ушакова в глаголе убедить различаются два значения: «1. в чем. Заставить поверить чему-н[ибудь], уверить в чем-н[ибудь]. Убедить в истинности чего-н[ибудь]..., в правоте чьих-н[ибудь] слов..., в необходимости чего-н[ибудь]. 2. с
инф. Склонить к чему-н[ибудь], заставить согласиться на что-н[ибудь]. Убедил поехать на курорт. Его убедили лечиться» (Ушаков, 4, с. 857). Но это различие – мнимое. Тут значение смешано с оттенками употребления. Ср., например: Я убедил его, чтобы он начал курс лечения с завтрашнего же дня; Я убедил его в необходимости немедленно начать лечение; Я убедил его немедленно начать лечение.

Дальнейшее развитие значений глагола убедить – убеждать состояло в расширении круга субъектов, с которыми сочетается этот глагол. От названий лиц происходит последовательное и быстрое движение в сторону обозначений конкретных предметов и отвлеченных понятий. Например, «чьи, какие-либо слова, доводы и т. п. убеждают, убедили. Адмирал говорил уверенно и властно. Но слова его нисколько не убедили молодого инженера» (Станюкович. Севастопольский мальчик); «Его собственные доводы убедили его еще сильнее в правильности его теперешних воззрений» (Вересаев. Два конца); [Я] «попросту верил ему на слово, его простая, бесхитростная речь убеждала удивительным образом» (Фурманов. Мятеж); «Чьи, какие-либо документы, записи, исследования и т. п. убеждают, убедили. Я начал мою статью с того, что у нас нет литературы: не знаю, убедило ли вас в этой истине мое обозрение» (Белинский. Литературные мечтания); «Все последние писания графа, и особенно его вступление к пересказу евангельской истории, основательно и доказательно убеждают, что граф Л. Н. знает богословские науки» (Лесков. Лучший богомолец); «– Взгляд, глаза убеждают... Последний взгляд в зеркало убедил ее, что она внушительно красива» (М. Горький. Фома Гордеев); «Факты, живое, опыт и т. п. убеждают, убедили... Ежедневный опыт мог бы убедить жену, что расходы не становятся меньше оттого, что мы часто говорим о них, но жена моя не признает опыта» (Чехов. Скучная история); «Время убеждает, убедило...» (БАС, 16, с. 25–26).

Отглагольное слово убеждение, естественно, сначала отражало лишь значения глаголов убедить и убедиться. Иначе говоря, убеждение обозначало или действие по глаголу убедить – убеждать или состояние по глаголу убедиться – убеждаться.

Отглагольное имя существительное убѣжение (­ убѣждение) отмечено уже в памятнике XII в. – в Ефремовской кормчей. Здесь словом убѣжение переводится греческое παρακλήσει (см. Срезневский, Дополнения, 4, с. 261). Так же это слово определялось и в словарях Академии Российской и в словаре 1847 г.: «Убеждение, я, ср. 1) Действие убеждающего и убедившего, 2) состояние убедившегося или убежденного. ”Я согласился в полном убеждении, что это справедливо“» (сл. 1867–1868, 4, с. 661). Ср. у Захарова в похвальном слове Екатерине II: «Во всех рассуждениях обитало особенное свойство сладостного убеждения» (Шишков, Рассужд. о ст. и нов. слоге, 1813, с. 402).

В статье П. А. Вяземского о Полевом: «Приговоры, произносимые издателем, отзываются всегда пристрастиями, лицеприятиями экспренного судьи, руководящегося не внутренним убеждением, не коренными законами, а одною силою обстоятельств и личных отношений» («Лит. газета», 1830, № 8, с. 62). У Тургенева в «Дворянском гнезде»: «Он окончательно в тот же день убедился в том, что полюбил ее. Не много радости принесло ему это убеждение». У И. И. Лажечникова в романе «Ледяной дом»: «За то, что не хотел отложиться от убеждения, проникшего ум и сердце его, но неприятного временщику, был схвачен от священнодействия в полном облачении и брошен в Петербурге в смрадную темницу» (ч. 4, гл. 4). В романе Лажечникова «Последний новик»: «От природы и учения красноречивый, он был богат убеждениями духовными» (ч. 4, гл. 6). У В. П. Боткина в письме И. И. Панаеву (от 28 июля 1858 г.): «В его голосе, в его взгляде звучало такое непреодолимое внутреннее убеждение, против которого все возражения и слова были ничтожны» (Тургенев и «Современник», с. 448).

По-видимому, следует различать еще оттенок в употреблении слова убеждение, наметившийся в конце XVIII – начале XIX в., но не нашедший отражения ни в одном словаре русского языка: «довод, уверение». Например: «никакие убеждения не действовали». Ср. у В. И. Даля в повести «П. А. Игривый»: «она... то озадачивала друга нежным и убедительным взглядом, то прямо старалась отклонить его от этого намерения словесными убеждениями и доводами» (Даль, 1897, 1, с. 24).

В русском литературном языке 20–30-х годов XIX в. развилось новое значение слова убеждение: «твердый взгляд на что-нибудь как элемент цельного мировоззрения, идейный принцип, руководящая точка зрения, сложившаяся на основе непосредственного рационального познания действительности» (иногда даже, особенно в формах множественного числа – «мировоззрение в целом»).

И. С. Тургенев связывал это новое значение с фразеологией 30-х годов, складывавшейся в кружках московской студенческой и – шире – интеллигентской молодежи. В «Дворянском гнезде» эта фразеология нашла отражение в речи Михалевича: «Я тебе прочту мою последнюю пиесу: в ней я выразил самые задушевные мои убеждения». Ср. в «Рудине»: «– Общие рассуждения! – продолжал Пигасов, – смерть моя эти общие рассуждения, обозрения, заключения! Все это основано на так называемых убеждениях; всякий толкует о своих убеждениях и еще уважения к ним требует, носится с ними... Эх!

И Пигасов потряс кулаком в воздухе. Пандалевский рассмеялся.

– Прекрасно! – промолвил Рудин, – стало быть, по-вашему, убеждений нет?

– Нет – и не существует.

– Это ваше убеждение?

– Да.

– Как же вы говорите, что их нет? Вот вам уже одно на первый случай».

У И. В. Киреевского в статье «Нечто о характере поэзии Пушкина» (1829): «Мнение каждого, если оно составлено по совести и основано на чистом убеждении, имеет право на всеобщее внимание». В статье «Девятнадцатый век»: «В литературе, в обществе, в борьбе религиозных партий, в волнениях философских мнений, одним словом, в целом нравственном быте просвещенной Европы заметно присутствие какого-то нового, какого-то недавнего убеждения, которое если не изменяет господствующего направления, то по крайней мере дает ему оттенки и другие отношения»; «...Даже новейший материализм основывался на убеждении чисто логическом».

В письме И. В. Киреевского (от 3/15 марта 1830 г.) о Шлейермахере: «Говоря об главном моменте христианства, он не мог достигнуть до него иначе, как поднявшись на вершину своей веры, туда, где вера уже начинает граничить с философией. Но там, где философия сходится с верою, там весь человек, по крайней мере духовный человек. Коснувшись этого разбора двух миров, мира разумного убеждения и душевной уверенности, он должен был разорвать все понятия о их взаимном отношении, представить веру и философию в их противоположности и общности, следовательно, в их целостном, полном бытии». «Для обоих (христианина и философа) задача, которая обнимает все здание их убеждения».

В письме Н. В. Станкевича к Я. М. Неверову (от 16 ноября 1835 г.): «Не лучше ли внушить ему высокие убеждения, сознание своего достоинства, христианские истины? – а упрочить убеждение может одна философия» (Западники 40-х годов, с. 42). В письме к нему же (от 2 декабря 1835 г.): «Душа у тебя переполнилась убеждением. Я сам имею убеждения, но сообщить их людям в наш век иначе нельзя, как доведши их до некоторой степени знания».

У Лермонтова в «Герое нашего времени»: «А мы, их жалкие потомки, скитающиеся на земле без убеждений и гордости, без наслаждений и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы неспособны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного нашего счастья» («Фаталист»). Ср. тут же: «После этого как бы, кажется, не сделаться фаталистом? Но кто знает наверное, убежден ли он в чем, или нет?... И как часто мы принимаем за убеждение обман чувств или промах рассудка!..». Ср. у И. И. Панаева в очерке «Петербургский фельетонист» (1841): «Никто из этих господ, точно так же как и вы, не имеет никаких убеждений, никаких идей...». «Немного в вашей литературе людей с мыслями, с убеждением».

В пьесе Островского «Доходное место» (1887) в речи Жадова: «...как бы жизнь ни была горька, я не уступлю даже миллионной доли тех убеждений, которыми я обязан воспитанию». «Извольте, я буду молчать; но расстаться с моими убеждениями я не могу; они для меня единственное утешение в жизни». У Тургенева в статье «По поводу “Отцов и детей”» (1868–1869): «За исключением воззрений на художества, – я разделяю почти все его [Базарова] убеждения».

Убеждения – политические, научные, религиозные, нравственные, система взглядов, образ мыслей, мировоззрение, «...какие ваши политические убеждения?

Литвинов улыбнулся.

– Собственно, у меня нет никаких политических убеждений» (Тургенев. Дым. – БАС, 16, с. 30–31)³⁷⁶.

Статья ранее не публиковалась. В архиве сохранилась рукопись (15 пронумерованных листков), 5 вставок (место трех из которых в тексте указано, а двух нет) и машинопись с авторской правкой (10 стр.). Печатается по машинописи, сверенной с рукописью, с включением всех материалов выписок. – Е. X.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Между тем, слово затворничество выражало лишь одно значение: «состояние затворника, затворницы, пребывание затворником». Но даже если ограничиться одним значением «состояния уединенного пребывания», то и тут разница между словами – уединение и затворничество остается очень резкой. Уединение – это собственно жизнь вдали от других людей, вне общения с окружающими. Ср. у Пушкина: «Она не имела подруг и выросла в уединении». Сказать: в затворничестве в этом случае было бы неуместно. Затворничество – ведь это жизнь затворника, т. е. монаха, давшего церковный обет не выходить из своей кельи. Уединение может быть невольным, вынужденным, затворничество – плод сознательного действия. Характерно, что в словаре Ушакова (1, с. 1047) слово затворничество прямо квалифицируется как слово книжно-церковное. Ср. затвор (у Мамина-Сибиряка в повести «Охопины брови»: «В Дивьей обители сидела в затворе вот уже двадцать лет присланная из Петербурга неизвестная ”боярыня“»), затворник (ср. у Льва Толстого: «И отец Сергий стал затворником»), затвориться (у Пушкина в «Борисе Годунове»: «В тихую обитель затвориться») и т. п. Таким образом, синонимическое уравнение уединения с затворничеством могло произойти лишь при ироническом освещении событий. Уже из этих иллюстраций видно, как широки, разнообразны типы синонимов. Проф. М. Н. Петерсон сюда же присоединяет и такие пары слов – застенчивость и смирение, роскошь и богатство, холод и стужа и т. п.³⁷⁷. По его мнению, эти синонимы «рисуют явления с разных сторон», напр., в таких отрывках из Пушкинского «Выстрела»: «Разговор его свободный и любезный, вскоре рассеял мою одичалую застенчивость; я уже начинал входить в обыкновенное мое положение, как вдруг вошла графиня, смущение овладело мною пуще прежнего». Или: «Отвыкнув от роскоши в бедном углу моем и уже давно не видев чужого богатства, я оробел...». Но застенчивость и смущение никак нельзя признать синонимами в собственном смысле. Между ними нет семантической близости.

Заметка ранее не публиковалась. Сохранилась рукопись на двух листках. Печатается по рукописи. – Ю. А.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Словоухажёр представляет большой интерес для историка русского языка и по своему строению и по своим семантическим особенностям. Оно кажется продуктом мещанского лингвистического вкуса. Оно особенно широко распространилось в первые годы после революции 1917–1918 гг. и тогда же поразило ревнителей русского языка. Так, А. Г. Горнфельд в своей брошюре «Новые словечки и старые слова» признает образование ухажёр «оскорбительным» для русского литературного языка. Причина дефектности новшеств этого рода «лежит, по Горнфельду, целиком в недостаточной культурности массы, внезапно ставшей главным, если не единственным, регулятором и фактором языкотворческого процесса»³⁷⁸.

Но суждение пуриста часто бывает односторонним и в силу этого неисторичным. Действительно, морфологический состав слова ухажёр в высшей степени своеобразен. Оно образовано от глагольной основы ухаж- (ср. глагол ухаживать) с помощью суффикса -ёр, осознаваемого в таких заимствованных словах, обозначающих действующее лицо, как режиссёр (ср. режиссура), дирижёр (ср. дириж-ировать), хроникёр (хроника), репортёр (репортаж) и т. п. Продуктивность суффикса -ёр и распространяющаяся тенденция сочетать его с чисто русскими основами обнаруживаются в образовании на русской почве не только таких слов, как киоскёр (30-е годы XX столетия), но и таких, как шумёр (в профессиональном диалекте театра). Слово шумёр зарегистрировано словарем Д. Н. Ушакова: «Шумёр, а, м (театр.). Лицо, ведающее постановкой шумовых эффектов» (4, с. 1376).

Однако, в слове ухажёр поражает выделение основы ухаж- из глагола ухаживать. Нормально-литературным образованием имени действующего лица от основы этого глагола было бы ухаживатель. Такое слово и существует. В сочетании с другими суффиксами основа ухаж- или что-нибудь подобное в русском языке неизвестны. Эта единичность, раритетность образования ухажёр, его несоответствие литературным нормам словопроизводства, некоторая монструозность вызывает представление о мещанской, неинтеллигентной, полукультурной социальной среде, в которой это слово сложилось. Вместе с тем, в самом методе образования этого слова есть претенциозность, как бы потуги на «европеизм». Само собою разумеется, что слово ухажёр возникает и употребляется как слово в высшей степени экспрессивное.

Тот же прием сращения заимствованного, народно-книжного суффикса действующего лица с русскою или славяно-русскою основною частью отмечен и в таком областном синониме слова ухажёр: «Воздыхатор – ухаживатель, влюбленный. – Саратовск. губ.»³⁷⁹ И от этого образования веет духом мещанской претензиозности. Именно такие слова Пушкин связывал со стилем «дурного общества».

Непосредственно очевидно, что слово ухажёр – образование сравнительно недавнее. Но в том, что оно существовало до революционной эпохи и возникло не позднее конца XIX в. и самых первых годов XX столетия, нельзя сомневаться. Слово ухажёр впервые в лексикографические коллекции внесено проф. И. А. Бодуэном де Куртенэ. Среди нового материала, присоединенного Бодуэном де Куртенэ к словарю В. И. Даля, находим: «Ухажёр, ухажор, м., ухаживающий за девушкой или взрослой дамой, говорящий ей комплименты и т. п. Ср.: уходить – ухаживать» (сл. Даля, 1913, 4, с. 1103).

В словаре Д. Н. Ушакова уже помещено целое гнездо из трех слов: «Ухажёр, а, м. (простореч.) Мужчина, любящий ухаживать за женщинами, волокита...»; «Ухажёрский, ая, ое (простореч.) Прил. к ухажер. Ухажерские ухватки»; «Ухажёрство, а, мн. нет, ср. (простореч.) Ухаживание за женщинами, поведение ухажера» (4, с. 1027–1028).

Из сопоставления этих фактов можно заключить, что слово ухажёр стало широко распространяться в общеразговорной речи только в первые десятилетия нашего столетия. Это слово было неизвестно В. И. Далю. Есть основания предполагать, что оно образовано не раньше, чем в 90-е г. XIX в., быть может, даже в первые годы XX в. В самом деле, М. Михельсон еще не знал этого слова. Он не включил его в свои фразеологические сборники, даже в последнюю редакцию «Русская мысль и речь. Свое и чужое» (1912). То значение глагола ухаживать, с которым связано слово ухажёр, стало широкоупотребительным в русском литературном языке только с 40–50-х гг. XIX в.

Глагол ухаживать в этом значении стал рядом как синоним с более старым офицерским – приударять (или ударять), который в свою очередь пришел на смену слову волочиться.

Например, у Тургенева в повести «Первая любовь»: «Я ухаживал за ней так, как будто дело это было мне не внове: точно так, как я ухаживал потом за другими» (ср. примеры употребления глагола ухаживать в романе Писемского «Тысяча душ»). Любопытно, что в словаре В. И. Даля это применение глагола ухаживать еще не нашло отчетливого и полного отражения. Здесь читаем: «Ухаживать – (ваю) за кем, за чем, у чего, прислуживать, пещись, заботливо ходить, угождать; присматривать, наблюдать, смотреть, холить, охранять; ходить за чем-либо. Она век за больным мужем ухаживает. Коровница наша хорошо ухаживает за скотом. Я за цветами сама ухаживаю. // Стеречь с корыстною целью, желая приобрести что-либо. Уж он давно около моего коня ухаживает» (сл. Даля 1912, 4, с. 1113).

Опубликовано в 1992 г. (см. комментарий к статье «Маковая росинка»). В архиве сохранилась машинопись с авторской правкой (4 стр.) и машинописная копия с нее (4 стр.). Печатается по машинописи, с авторской правкой с внесением ряда необходимых поправок и уточнений.

О словах ухаживать, ухажёр см. также статью «Волочиться за кем–н., махаться с кем, приударить, ухаживать, ухажёр» в III ч. настоящего издания. – Е. X.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Бастрык, бастрюк – слова, известные областным, преимущественно южным [великорусским] говорам и воровскому жаргону. Они находят соответствие в укр. байстрюк, байструк и в польск. bastrak. Возможно, что и в русских говорах бастрык, бастрюк являются заимствованием из украинского языка. В украинский же и польский языки это слово вошло из нем. bastard³⁵⁶.

Есть основания предполагать, что в литературный язык слово стрюцкий попало из речи деклассированных люмпен-пролетариев, из «блатной музыки», из низовых жаргонов города, где оно в свою очередь в деформированном виде укрепилось не без влияния южно-западнорусской народной речи. Но какова бы ни была этимология слова стрюцкий, оно приблизилось к русскому литературному языку из жаргонов и диалектов устной речи не ранее второй половины XIX в. Оно употребляется и комментируется в комедии А. Н. Островского: «В чужом пиру похмелье» (д. 1, явл. 4). Им пользуется купец Андрей Титыч:

«...эти стрюцкие такие дела с нами делают, что смеху подобно.

Лизавета Ивановна. Что у вас за слова такие! Какие-то стрюцкие!

Андрей Титыч. Уж это слово им недаром дано-с. Другой весь-то грош стоит, а такого из себя барина доказывает, и не подступайся, – засудит; а дал ему целковый или там больше, глядя по делу, да подпоил, так он хоть спирю плясать пойдет».

Аполлон Григорьев в воспоминаниях «Мои литературные и нравственные скитальчества» упоминает и о комедии Островского «В чужом пиру похмелье» и о слове стрюцкий в связи с описанием Зацепы в Замоскворечье: «Идя по Пятницкой, влево, вы добредете даже до Зацепы, этого удивительного уголка мира, где совершается невозможнейшая с общечеловеческой точки зрения и вместе одна из наидействительнейших драм Островского “В чужом пиру похмелье”, где хозяйка честного учителя берет расписку с Андрюши Брускова в женитьбе на дочери своего постояльца, и “Кит Китыч” платится по этой странной расписке, ибо не знает, что могут сделать “стрюцкие”, и внутренне боится их, хотя и ломается над пропившимся ”стрюцким“ Сахаром Сахарычем... Тут, между Зацепой и комиссариатом, две жизни: жизнь земщины и жизнь ”стрюцких“ живут рядом одна с другою, растительно сплетаются, хоть не смешиваются и тем менее амальгамируются» (Ап. Григорьев, с. 37).

У Ап. Григорьева слово стрюцкий обозначает подьячего, мелкого чиновника – мещанина, окружая его экспрессией пренебрежительной иронии. Так, у него читаем: «Жизнь, которая окружала меня в детстве, была наполовину жизнь дворянская, наполовину жизнь ”стрюцких“, ибо отец мой служил, и служил в одном из таких присутственных мест, в которые не проникал уровень чиновничества, в котором бражничало, делало дела и властвовало подьячество... Эта жизнь “стрюцких” соприкасалась множеством сторон с жизнью земщины, и в особенности в уголке мира, лежащем между комиссариатом, Зацепой и Пятницкой» (там же, с. 38).

Ср. у В. А. Слепцова в «Уличных сценах» при описании Петербурга: «...пока фокусник готовил в шляпе яичницу, разносчик успел уже придраться к денщику, называя его стрюцким» (Слепцов 1932–1933, 2, с. 483).

В конце своих «Дополнений и заметок к словарю Даля» акад. Я. К. Грот указал на недавно записанное им и «также пропущенное г. Далем» в первом издании Толкового словаря слово стрюцкий: «В разных концах России простолюдье употребляет слово стрюцкий (иногда стрюцко́й) в презрительном значении подьячего, мелкого чиновника или и вообще дрянного человека. Объяснить происхождение этого слова не легко» (Грот, Доп. к сл. Даля, с. 112).

В своем диалектологическом исследовании П. Н. Тиханов отмечает: «Стрюцкий – босяк, рвань в немецком платье, человек без определенных занятий, задира, вдобавок пьянчужка, хотя таковым может и не быть; выражение равносильное петербургскому ”посадский“ или общеизвестному ”стрикулист“, и т. п.» (Тиханов, с. 83).

Позднее это слово применяется Ф. М. Достоевским в «Дневнике писателя». В «Дневнике писателя» за январь 1877 г. у Достоевского даже один из разделов озаглавлен таким афоризмом: «Мы в Европе лишь стрюцкие» (Достоевский 1983, 25, с. 20). А ноябрьский выпуск «Дневника писателя» за тот же 1877 г. открывается статьей: ”Что значит слово: “стрюцкие”?» Эта статья дает очень любопытный материал для определения значения и употребления слова стрюцкий. Прежде всего выясняется, что слово стрюцкий есть слово простонародное, употребляющееся единственно в простонародье [простом народе] и что большинству литературно образованных людей оно было малоизвестно. Достоевский с этого и начинает: «В два года издания моего “Дневника” я, раза два-три, употребил малоизвестное слово “стрюцкие” и получил несколько запросов, из Москвы и из губерний: «Что значит слово “стрюцкие”?» (там же, т. 26, с. 63). Однако Достоевский признает, что это слово «войдет, может быть, и в литературу; кажется, и другие писатели, кроме меня, его употребляли» (с. 64). Далее, любопытно заявление, что толкование этого слова Достоевским основано на «неоднократных расспросах у народа». И, наконец, показательно, что объяснение Достоевского по смыслу совпадает с тем пониманием слова стрюцкий, которое дается купцом из комедии Островского, хотя окружает соответствующий этому слову образ несколько иной, более густой экспрессивной атмосферой. «“Стрюцкий”, – пишет Достоевский, – есть человек пустой, дрянной и ничтожный. В большинстве случаев, а может быть и всегда, – пьяница-пропойца, потерянный человек. Кажется, впрочем, стрюцким мог бы быть назван, в иных случаях, и не пьяница. Но главные свойства этого пустого и дрянного пьянчужки, заслужившие ему особое наименованье, выдумку целого нового слова, – это, во-первых, пустоголовость, особого рода вздорность, безмозглость, неосновательность. Это крикливая ничтожность... Слово “стрюцкие” произносится при этом с пренебрежением, с презрением... “стрюцкий”... самый “нестоящий человек”, какой есть. Прибавлю, что стрюцкие большею частью в худом платье, одеты не по сезону, в прорванных сапогах. Прибавлю тоже, что, “кажется”, стрюцким обзывается только тот, кто в немецком платье» (там же, с. 63–64).

Второй существенный признакстрюцкого «...есть недостаточно определенное положение его в обществе. Мне думается, что человек, имеющий деньги, дом или какое-нибудь имение, мало того, имеющий чуть-чуть твердое и определенное место, хотя бы и рабочим на фабрике, не мог бы быть назван “стрюцким”. Но если у него есть и заведение, лавка, лавочка или что-нибудь, но ведет он все это неосновательно, как-нибудь, без расчета, то он может попасть в стрюцкие. Итак, “стрюцкий” – это ничего не стоящий, не могущий нигде ужиться и установиться, неосновательный и себя не понимающий человек, в пьяном виде часто рисующийся фанфарон, крикун, часто обиженный и всего чаще потому, что сам любит быть обиженным, призыватель городового, караула, властей – и все вместе пустяк, [вздор], мыльный пузырь, возбуждающий презрительный смех: “Э, пустое, стрюцкий”» (там же, с. 64).

Сам Достоевский стремился этому слову придать более широкое и общее значение. Привлекала к нему яркость экспрессивной окраски. «В этом слове для литератора привлекательна сила того оттенка презрения, с которым народ обзывает этим словом именно только вздорных, пустоголовых, кричащих, неосновательных, рисующихся в дрянном гневе своем дрянных людишек. Таких людишек много ведь и в интеллигентных кругах, и в высших кругах – не правда ли? – только не всегда пьяниц и не в прорванных сапогах, но в этом часто всё и различие. Как удержаться и не обозвать иногда и этих высших “стрюцкими”, благо слово готово и соблазнительно тем оттенком презрения, с которым выговаривает его народ?» (там же, с. 64–65).

Интересны указания Достоевского на то, что слово стрюцкий было очень распространено «в Петербурге в простонародье». Отсюда Достоевский склонен был даже делать вывод, что «...слово это есть слово чисто петербургское и изобретено собственно петербургским простонародьем...». Впрочем, великий писатель осторожно заявляет, что «сколько ни расспрашивал людей “компетентных”, не мог ни от кого добиться: откуда оно взялось, почему так сложились звуки его, употребляется ли оно хоть где-нибудь в России кроме Петербурга...» (там же, с. 63). «В Петербурге очень много наплывного народа из губерний, а потому довольно вероятно, что словцо может перейти и в другие губернии, если еще не перешло» (там же, с. 64).

Но широкое распространение этого слова в низовых говорах и жаргонах Москвы и других городов еще в начале XX в. говорит против гипотезы Достоевского о местном, петербургском колорите этого слова.

В дореволюционном русском языке слово стрюцкий обозначало также штатского – в противоположность военному – с оттенком презрения и иронии. С тем же оттенком употреблял это слово К. С. Станиславский (во время репетиций «Евгения Онегина») (Станиславский, 10, с. 423–424). См. также в фантастическом рассказе Достоевского «Сон смешного человека» (гл. 1): «Я живу от хозяев, и у нас номера... Рядом, в другой комнате, за перегородкой, продолжался содом. Он шел у них еще с третьего дня. Там жил отставной капитан, а у него были гости – человек шесть стрюцких, пили водку и играли в штос старыми картами. В прошлую ночь была драка, и я знаю, что двое из них долго таскали друг друга за волосы». Такое же значение вкладывалось в это слово и многими современными интеллигентами.

Ср. у А. В. Амфитеатрова в романе «Восьмидесятники»:

«– Что – это каким чудаком ты сегодня?

– Разве?

– Котелок какой-то удивительный, пальто куцое, коричневое... я и не видал у тебя такого!.. Откуда раздобылся подобною прелестью?

– Купил, – пробормотал Борис как-то особенно нехотя.

– На толкучке, вероятно? Черт знает, что! Ты на стрюцкого похож.

Борис слегка покраснел и нетерпеливо дернул плечом.

– Что же в такую толпу барином ходить? – сказал он, глядя мимо лица Володи. – Я не люблю чувствовать себя чужим среди живой массы, я с народом потолкаться люблю... Если я выряжусь в этакую бекешу, как на тебе, со мною никто из этих тысяч шумящих не скажет ни единого искреннего слова. Барина, брат, они боятся, барину не верят, пред барином либо холопствуют, либо без толку грубят, либо просто – без слов, молчанием, говорят ему: проходи мимо!

Володя усмехнулся.

– Если ты рядишься для народа, – возразил он, – так носи поддевку, сапоги бутылками, картуз.

– Это опера! Сабинин из “Жизни за царя”!.. “Не роза в саду-огороде, цветет Антонида в народе!”

– А так, – извини меня, – что ты хочешь, но ты не народ, а стрюцкий!

Широкое лицо Федоса Бурста выразило хмурое, почти сердитое нетерпение. Борис отвечал с своею постоянною мягкостью:

– Да ведь мы в столице, Володя! Городской народ – сам, брат, норовит угодить больше под стрюцкого, чем под Сабинина. Красно-рубашные пейзане с синими ластовицами уцелели в Москве только на сцене» (Амфитеатров, с. 237–239).

«Толпа расступилась, давая пройти шествию полиции с ар естованным “карманником”: очень тщедушным молодым человеком, именно из типа “стрюцких”, в продавленной шляпе, скверно одетым, но с острым и не робким взглядом из-под круто выпуклого рахитического лба» (там же, с. 256). «Он горько пожалел, что на нем не шведская куртка или стрюцкий пиджак, а чересчур уже щегольская визитка...» (там же, с. 264).

Опубликовано в сб. «Этимология. 1965» (М., 1967) вместе со статьями об истории слов закал, закалить (закаленный), набожный, набожность, перелистывать – перелистать, сосредоточить, сосредоточенный, сосредоточенность под общим названием «Историко-этимологические заметки. III». В архиве сохранилась рукопись на 11 пронумерованных листках разного формата с более поздней авторской правкой. Здесь печатается по оттиску, выверенному и уточненному по рукописи, с внесением ряда необходимых уточнений и поправок. – Е. К.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Правда, целый ряд имен существительных типа нагоняй, расстегай, поцелуй (ср. сложные слова: перекати-поле, сорви-глова, держиморда, скопидом, вертихвостка и некоторые другие) иногда сопоставляется с соответствующими формами повелительного наклонения или возводится к ним. При этом подчеркивается роль экспрессивных факторов в этих семантических сдвигах³⁵⁷ (ср. незабудка). Но субстантивация личных форм глагола изъявительного наклонения – явления исключительное (ср. суворовское слово немогузнайка; ср. Каннитферштан).

Тем более интересны наблюдения над образованием имени существительного суть (ср. форму 3-го лица множ. ч. наст. вр. от быть), особенно в силу той своеобразной и разнохарактерной судьбы, которая выпала на долю различных форм глагола быть.

Слово суть обозначает «сущность», «самое главное в чем-нибудь», «существо чего-нибудь». Оно употребляется в стилях современного книжного и разговорного русского языка (ср. по сути дела, в чем суть вопроса, суть в том, что... и т. п.). Вот несколько иллюстраций из русской литературы XIX в.

У П. А. Вяземского в статье «Допотопная или допожарная Москва»: «В сем последнем [простонародьи], по мнению их, вся сила, вся жизнь, все доблести, одним словом вся русская суть» (Вяземский, 1882, 7, с. 114). У А. А. Фета в письме к П. Перцову (от 26 июля 1891 г.): «Мой один искренний совет – не радуйтесь обилию набегающих мотивов, а выжидайте момента, когда ваша поэтическая суть, как бы ломая всякие преграды, вырвется наружу и выскажется в совершенно новой и лично вам свойственной форме» (цит. по: Русск. писатели о лит-ре, 1, с. 446).

Слово суть не было включено ни в один толковый словарь русского языка до словаря В. И. Даля. Оно не встречается в языке Карамзина, Жуковского, Батюшкова, Пушкина, Лермонтова, Гоголя. Следовательно, можно думать, что оно получило права литературного гражданства не ранее 30–40-х годов XIX в., иными словами – оно влилось в русский литературный язык вместе с потоком других профессиональных и народных выражений, подхваченным и расширенным реалистической художественной литературой³⁵⁸.

Необходимо вспомнить, что еще в старославянском языке, наряду с сущьство (ούσία), было образовано и слово естьство (φύσις), а в языке Константина Болгарского отмечено и слово сутъство как синоним слова естьство³⁵⁹. Правда о слове естьство академик А. И. Соболевский писал: «Несомненно, это славянское слово – не буквальный перевод греческого слова, созданный переводчиком, а слово, существовавшее в языке древних болгар ранее знакомства их с христианством. Если производить его от формы 3 л. ед. есть (как делает Бернекер), это имя должно считаться явлением единственным в своем роде»³⁶⁰. По мнению А. И. Соболевского, церковнославянские слова на -ьство, производные от имен, причастий, местоимений, тесно связаны по значению с теми словами, от которых произведены. «Но естьство не связано с формою 3 л. ед. есть по значению; оно значит, чаще всего, φύσις. Следовательно, должно производить его не от дошедшего до нас причастия (или отглагольного прилагательного) с корнем *ес – *естъ, образованного одинаково с вѣстъ, ятъ, битъ, крытъ и т. п.»³⁶¹. Но этимология А. И. Соболевского гадательна, и сомневаться в связи слова естество с формой 3 л. есть нет оснований (ср. сутьство).

Необходимо также отметить в русских народных говорах употребление формы есть в значении имени существительного. С одной стороны, есть противопоставляется субстантивированному нет. Например, по естю и нет живет (Пословицы Даля), из нета не выкроишь естя (там же). От этих фактов нельзя отделять старинного ести (множ. ч.) «списки или ведомости о наличных людях»: быть в естях, противоположно выражению: быть в нетях (В естях столько-то оказалось, в нетях столько-то) (см. сл. Грота – Шахматова, 1907, т. 2, с. 154)³⁶². Другое значение слова есть соотносительно с народно-областным быто и быт «имущество», «достаток», «пожитки».

В академическом «Словаре русского языка» читаем: «Есть, и. ж. и Есть, я., м. (Третье лицо глагола в смысле существительного). 1. Имущество, достаток, наличность чего-нибудь. За есью (естью) хорошо, Петрозав. (Кулик). По естю старец келью строит. Послов. Даля. (...) От естя люди не плачут (Д.)» (там же).

От слова есть в этом значении образован ряд прилагательных, морфологическая структура которых отражает народно-областные своеобразия словопроизводства: естенный и естешный (естошный), естный и естевый (в значении «зажиточный»). Ср. также естественный и естевной (там же, с. 145).

Слово естевый встречается у Д. Н. Мамина-Сибиряка в рассказе «В худых душах»: «Здесь [в Зауралье] живет народ ”естевой“, то есть зажиточный (вероятно, от слова: есть), ”народ-богатей“...».

Таким образом, лексическая история форм 3-го лица настоящего времени вспомогательного глагола быть (есть, суть) очень сложна и многообразна. Эти формы послужили основой образования новых слов, вошедших в состав разных частей речи.

Существительное суть могло образоваться в ту эпоху, когда функции соответствующей формы глагола быть, особенно в книжной речи, стали совершенно неопределенными и опустошенными, т. е. не ранее XVII – начала XVIII в.

Академик М. И. Сухомлинов приводит такое замечание известного грамматиста конца XVIII в. проф. А. А. Барсова, извлеченное из его рукописной грамматики русского языка: «...множественное суть мало употребительно, и кажется как бы дико, что некоторыми, напр. в выражении: суть дворянин или суть дворяне, за существительное имя или за нечто другое, только не за глагол, принималось, да и не в шутку, а в правду – в спор и доказательство» (Сухомлинов, вып. 4, с. 293).

Итак, можно думать, что в XVII – XVIII вв. складывались подходящие условия для переосмысления формы суть, для ее субстантивации в какой-то социальной среде, пользовавшейся книжным языком.

Однако слово суть, ставши именем существительным, тесно сблизилось с лексической системой общерусского литературного языка и, как мы уже отмечали, вошло в ее норму, в активный литературный словарь 30–40-х годов XIX в. Откуда и как оно проникло? Некоторые указания на это можно извлечь из историко-грамматических соображений. Суть – как форма 3-го лица мн. числа настоящего времени от быть – после утраты полной системы спряжения настоящего времени вспомогательного глагола, двигаясь по пути субстантивации, первоначально могла употребляться лишь в строго определенном синтаксическом кругу: в суждениях тождества и в логических определениях понятий. Например, поэты суть гордость нации и т. п.

Вот несколько типичных примеров употребления суть в функции связки в литературном языке XVIII и первой половины XIX в: «Узда простая, звериная кожа в место седла, подпругою придерживаемая, суть вся конская збруя» (Радищев, «Письмо к другу»); «Итальянцами им не бывать, разве потомкам их, а Русскими они уже не суть» (Вяземский, Старая записная книжка, 1884, 9, с. 291).

На форме суть лежал архаический налет отживающей книжности. Конечно, она была больше всего распространена в таких стилях, как официальный, канцелярски-деловой, или в стилях ученой и учебной речи.

Таким образом, превращение архаической формы глагола суть в имя существительное могло произойти только в книжном, письменном языке и, как можно догадываться, в учебно-школьном и канцелярском его стилях (ср. не суть важно).

В. И. Даль, очевидно, на основании личных наблюдений и разысканий, выводил существительное суть из канцелярского диалекта. Там он нашел его историко-семан-тические корни. В «Похождении Христиана Христиановича Виольдамура и его Аршета» В. И. Даль изобразил добродетельного ходатая по делам Ивана Ивановича: «Иван Иванович добирается до самой сущности или, по собственному его выражению, до самого суть. ”Суть“, это был вообще у Ивана Ивановича любимый и вспомогательный вид вспомогательного глагола, словцо, которое он вставлял везде, где не знал, что сказать или написать; так, он говорил например: ты не суть еще барин; мы не суть великие люди, – заменяя этим неупотребительное еси и есьмы, и был уверен, что выразился весьма искусно» (Даль, 1898, 10, с. 47); «Каждое дело разберет он вам по косточкам, по суставчикам, и, несмотря на приказный язык, который излагал сущность, справки, узаконения и заключение, он давал вам верный, прямой и ясный взгляд на дело, и никакие крючки, плутни и путаницы не могли его сбить с прямого тракта. Ничто не развлекало при подобной работе внимания его, ничто не могло заставить его потерять из виду самую суть; словом, ясное и верное понятие, изложенное самым диким, приказным языком, было неминуемым последствием всякого подобного труда Ивана Ивановича» (там же, с. 49); «Если бывало хотели его наперед задобрить, если предлагали ему деньги за неправое дело, то он, покачав головой и взяв с особенною ужимкою напойку табаку, говорил преспокойно: ”Постойте, милостивец мой, мы не добрались еще до самого суть“... Если же дело подходило к концу и решалось не к удовольствию докучливого просителя, то Иван Иванович объяснялся с ним откровенно: ”Не извольте у нас хлопотать понапрасну, – говорил он: – это не такое дело; мы с своей стороны покончили, обработали самую суть и ниже ни одной лазейки вам не оставили“...» (там же, с. 49–50); «Если дело решалось, по мнению Ивана Ивановича, не право, и в особенности без соблюдения даже и наружной законности, то Иван Иванович, осадив лопатки и подав шею свою в хомуте назад, встряхивал табакерку и говаривал: ”Экие, подумаешь, смелые на свете люди суть – даже не то, что Бога, а никого не боятся!“ А если такое решение было следствием искусной подделки и обстановлено было кругом надлежащим образом ссылками и доводами, то Иван Иванович любовался делом этим, улыбался, разбирал его внимательно, прокладывал себе мысленно прямой путь к самому суть и заключал: ”вот тебе и наука нашему брату“...» (там же, с. 50); «С одной стороны он подъедет кумовством; с другой, подползет усердной просьбой и болтовней; с третьей, подвернется через третьи руки уместным гостинцем и, восходя таким образом до самого его превосходительства, суть, не минуя ни одной степени или ступени, верстал дело и, отпировав победу, ложился спать»; «...Он был одарен в высшей степени способностию входить во все подробности чужих нужд и забот, смекать ощупью, по первому приему, самую суть дела...» (там же, с. 53); «Вот, например, как он начал объясняться с кумой своей, с Акулиной, наговорившись вдоволь с Христинькой: ”Акулина Петровна! случай был у нас, матушка, вот таки сущая суть: иду я, то есть от перевозу, так вот, под забором: хотел по делишкам проведать: а уж маленько смеркалось, признаться; вдруг, матушка, фырк из-под ног собака; таки вот собака, да и полно. Я гляжу; что за притча! откуда ей взяться тут – собака не суть важность, да взяться ей неоткуда...» (там же, с. 54); «Не спохватившись, матушка, Акулина Петровна, самую-то суть не разгадаешь; сперва прикинем да примеряем, а там уж отрубить не долго»; «Жительство ему открывается: пусть он у меня на хлебах до самой суть побудет...» (там же, с. 55).

Таким образом, в форме суть была как бы заложена основа сказуемости, фундамент утверждения о чем-нибудь, сердцевина логического определения сущности чего-нибудь. Именно за словом суть следовало указание существенных признаков, входящих в состав определяемого понятия. Любопытно, что в повести В. И. Даля слово суть употребляется то в форме мужского, то в форме женского рода, хотя женский род явно преобладает. Необходимо вспомнить, что в субстантивированном употреблении есть наблюдаются до сих пор в народно-областных русских говорах те же колебания.

Имя существительное суть, оформившись в определенной социальной среде или в строго ограниченном кругу стилей письменно-книжной речи, постепенно входит в активный словарь русского литературного языка первых трех десятилетий XIX в.

Ср. в «Дневнике» А. В. Никитенко (10 февраля 1826 г.); «Мы вообще мало любим останавливаться на предметах и углубляться в их суть» (Русск. старина, 1889, февраль, с. 304). В том же «Дневнике» (8 августа 1834 г.): «Там [в Петербурге] у нас много суетятся, но заботятся только об очищении бумаг, о быстрой циркуляции их, до сути же вещей никто не доходит» (Русск. старина, 1889, август, с. 296–297). У Н. Кукольника в «Дневнике» (10 сентября 1841 г.) о либретто оперы Глинки «Руслан и Людмила»: «Вся суть в литературном отношении – общая связь... Была бы музыка хороша, а до стихов кому какое дело» (Глинка, с. 488). У Ф. М. Достоевского в романе «Униженные и оскорбленные»: «...наконец, среди разных восклицаний, обиняков и аллегорий проглянула мне в письмах и настоящая суть...». У Ф. М. Достоевского в статье «“Свисток” и “Русский вестник”» (1861): «Впечатления мало-помалу накопляются, пробивают с развитием сердечную кору, проникают в самое сердце, в самую суть и формируют человека». У М. Е. Салтыкова-Щедрина в рецензии на «Новые стихотворения А. Майкова» (1864): «Жизнь заявляет претензию стать исключительным предметом для искусства, и притом не праздничными, безмятежно идиллическими и сладостными, но и будничными, горькими, режущими глаза сторонами. Мало того: она претендует, что в этих-то последних сторонах и заключается самая “суть” человеческой поэзии...». У И. С. Тургенева в «Литературных и житейских воспоминаниях» (1868): «Я полагаю, напротив, что нас хоть в семи водах мой, – нашей, русской сути из нас не вывести»; «Друзья-наставники Белинского, передававшие ему всю суть и весь сок западной науки, часто сами плохо и поверхностно ее понимали»; «Ему [Краевскому. – В. В.], например, кто-нибудь из кружка Белинского приносил новое стихотворение и принимался читать, не предварив своей жертвы ни одним словом, в чем состояла суть стихотворения и почему оно удостаивалось прочтения»; «Да, он [Белинский] чувствовал русскую суть как никто».

У Тургенева в рассказе «Довольно» (1865): «Страшно то, что нет ничего страшного, что самая суть жизни мелко-неинтересна – и нищенски-плоска». В романе «Дым»: «Я, пожалуй, готов согласиться, что, вкладывая иностранную суть в собственное тело, мы никак не можем наверное знать наперед, что такое мы вкладываем: кусок хлеба или кусок яда?» (гл. 5).

В «Дневнике старого врача» Н. И. Пирогова: «Но что было бы со всеми нами, если бы ум наш постоянно вникал и вдумывался в самую суть нас самих и всего окружающего нас?»; «В настоящем – не могу ручаться, чтобы мне удалось схватить главную черту, главную суть моего настоящего мировоззрения» (Пирогов Н., 2, с. 56, 5).

Ср. у А. И. Левитова в очерках «Московские “комнаты снебилью”»: «...карательный старик свалил Захара с ног, хвативши его, что называется, в едало, или в самую суть» (Левитов, 4, с. 43).

Но даже в 60-х годах слово суть казалось еще не вполне обычным. Так, В. В. Крестовский в «Петербургских трущобах» подчеркивает его курсивом: «Как бы ни напрягал ты [читатель] свое внимание и свою наблюдательность, желая проникнуть в суть тюремного быта, тюремных нравов – тебе едва ли удастся подметить какую-либо действительно характерную, существенную черту. (...) Внутренняя суть, то есть, все то, что ревниво укрывается от официальных взоров начальства, для тебя останется неизвестно, оборотной стороны медали ты не увидишь...» (ч. 4, гл. 11).

С середины XIX в. имя существительное суть входит в норму лексической системы русской литературной речи.

Опубликовано вместе с этюдами о словах письменность и очерк, под общим заглавием «Из истории русской литературной лексики» в кн. «Доклады и сообщения Института языкознания АН СССР» (1959, № 12). В архиве сохранилась рукопись (20 страниц разного формата).

Печатается по тексту публикации с добавлением одного примера (из романа Тургенева «Дым»), выписанного автором позднее на отдельной карточке, с внесением ряда необходимых поправок и уточнений.

О слове суть В. В. Виноградов упоминает также в своих «Очерках...»: «Нормы стилистических делений зыбки, неустойчивы. “Книжными” становятся многие из тех слов, которые в литературном языке предшествующей эпохи причислялись к просторечию, например: быт, бытовой, бытовать, почин (в значении «инициатива»), суть, рознь, строй, отчетливый, дословный, корениться, обрядовый, противовес, самодур...» (Виноградов, Очерки, 1982, с. 428).

О слове суть см. также комментарий к статье «Впечатление». – В. Л.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3