ВОДА. «Французское еаи как будто вполне равно русской воде; однако образное употребление слова вода в смысле «нечто лишенное содержания» совершенно чуждо французскому слову, а зато последнее имеет значение, которое более или менее можно передать русским «отвар» (eau de ris, eau d"orge). Из этого и других мелких фактов вытекает, что русское понятие воды подчеркивает ее пищевую бесполезность, тогда как французскому еаи этот признак совершенно чужд» (Щерба Л. В. Опыт общей теории лексикографии // Изв. АН СССР ОЛЯ, 1940, № 3, с. 113).

Авторский текст отсутствует. В архиве сохранилась публикуемая здесь выписка. О слове вода см. также в статье «Втереть очки» настоящего издания. – В. П.

ВООБРАЖАТЬ, ВООБРАЖЕНИЕ, ОБРАЗ.
Воображать, воображение – слова, унаследованные русским литературным языком от языка старославянского. Морфологический состав слова вообразить показывает, что его первоначальным значением было «дать образ чему-нибудь, нарисовать, изобразить, воплотить в образе чего-нибудь, осуществить». Таким образом, история изменений значений глагола вообразить тесно связана с семантической судьбой слова образ. В языке древнерусской письменности слово образ выражало целый ряд значений – конкретных и отвлеченных: 1) «вид, облик, внешние очертания, форма» (греч. μορφή, ε δος). Например, в Поучении Владимира Мономаха: «Како образи розноличнии въ человеческыхъ лицих аще и весь миръ совокупить, не вси въ одинъ образъ». В Слове Даниила Заточника: «Образъ твои государевъ красенъ и лице твое светло». В Хронике Георгия Амартола: «Огнь явися на небеси, яко образъ копiиныи (ώς ε
δος λόγχης» [т. е. копья. – В. В.]; 2) «изображение, статуя, портрет, икона, отпечаток (ε
κών, стадо)"

κμαγεĩον;
ντίτυπος; 3) «лицо, физиономия»; 4) «чин, сан, состояние, свойственное тому или иному социальному положению, особенности вида и быта»; 5) «образец, пример»; 6) «символ, знак или зна мение»; 7)"способ, средство, манера» (см. Срезневский, 2, с. 539–542).

В письме И. Татищева к акад. П. И. Соколову (от 18 января 1809 г.): «

воображать – représenter, представлять чье лицо» (Сухомлинов, вып. 7, с. 426).

Публикуется впервые по сохранившейся в архиве рукописи на двух листках разного формата. Система значений существительного образ в древнерусском языке представлена В. В. Виноградовым на основе его собственной интерпретации словарных материалов Срезневского. Здесь печатается с внесением нескольких необходимых уточнений и поправок.

К слову воображение В. В. Виноградов обращался также в работе «Величие и мощь русского языка» (см. комментарий к статье «Потребитель – потребительница»). – В. П.

ЧАСТЬ II

ЗАМЕТКИ, ЭТЮДЫ, ВЫПИСКИ

БАЛКА. Слово балка (немецк. Balke, голландск. Balk, вост.-фризландск. Balke и Balk, древне-фризландск. Balk) проникло в русский язык через Псков и Новгород. В Псковском и Новгородском языке оно было известно в XIV – XV вв. (ср. в 1 Псковской летописи под 1435 г.). Значение его – «бревно для стройки моста, матица» (см. А. Круазэ ван-дер-Коп. К вопросу о голландских терминах по морскому делу в русском языке/ / Изв. ОРЯС, т. 15, кн. 4, 1910, с. 13).

Этим же путем пришло в русский литературный язык слово барка (ср. немецк. Bark и Barke, датск. Barke, итальянок. barca). «В Новгород ломбардские купцы приезжали уже в XIV столетии»; и тогда же в новгородском языке могло укрепиться слово барка (там же, с. 25).

Заметка ранее не публиковалась. В архиве сохранилась рукопись на одном листке. Печатается по рукописи. – И. У.

БЕЗНАКАЗАННО, БЕЗНАКАЗАННЫЙ, БЕЗНАКАЗАННОСТЬ. Процесс образования нового слова нередко идет путями, несколько обособленными от живого движения и взаимодействия грамматических категорий и морфологических моделей. Однако и в этом случае он так или иначе укладывается в общие грамматические схемы языка и приспособляется к ним. По большей части изолированные единичные морфологические конструкции слов заимствуются в литературный язык со стороны, из разных диалектов и арго. В самой же литературной речи они могут возникать или под влиянием разных экспрессивных мотивов, иногда очень индивидуального характера, или под влиянием чужого языка. Слова безнаказанный, безнаказанность, безнаказанно в русском литературном языке стоят несколько особняком в ряду качественных образований с приставкой без- (ср., с одной стороны, беззубый, безглазый, безголосый, безликий и т. п., с другой: безбедный (при бедный), бездеятельный (при деятельный), бездоказательный, беззастенчивый, безнравственный, безопасный, безотносительный, безызвестный и т. п.; с третьей, безболезненный, безбоязненный, безжизненный, безвоздушный, безвременный, безвыходный, безграмотный, бездейственный, безжалостный, бездумный, беззащитный, беззвучный, безнадзорный, безоговорочный, безошибочный, безостановочный и т. п.; ср. также: безмолвный.

Ближе всего к слову безнаказанный по типу словообразования слова вроде: бездыханный (­ без дыхания), безуханный (­ без ухания, т. е. без запаха; ср. благоухать) (ср. также официально-канцелярские: беззамедлительно, безотлагательный и др.). Во всяком случае, книжных образований имен прилагательных с приставкой без- и суффиксом -н-(ый) от глагольных существительных на -ние в русском литературном языке очень немного, а отпричастных образований с без- и совсем нет (ср. неприкрашенный при без прикрас, нераскаянный, неубранный, но ср. безрассудный, безраздельный и др. под.).

Слова безнаказанный, безнаказанность, безнаказанно не отмечены в словарях Академии Российской. Но в эпистолярном стиле просвещенного дворянства XVIII в. иногда употребляется французское impunement для выражения понятия безнаказанно. Например, в письме Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву (от 2-го июня 1793 г.) читаем: «Впрочем в свете бывает много странностей – поверишь ли ты например, что Николев до небес превозносит Меркурия [т. е. журнал «С.-Петербургский Меркурий», издававшийся Клушиным и Крыловым. – В. В.], удивляется знаниям и чувствам Клушина (с которым он недавно познакомился) и говорит, что приключение нещастнаго М-ва гораздо лучше Вертера? Поверишь ли, что Горчаков с ним соглашается? Но старик Херасков и Нелединской крайне сожалеют, что у нас на Руси можно impunement писать такие нелепости» (Карамзин, 1866, с. 37).

В качестве перевода impunement является русское наречие безнаказанно. Именно оно и притом без сопровождения именем прилагательным безнаказанный зарегистрировано впервые в словаре П. Соколова (ч. 1, с. 64): «Безнаказанно, нар. Без наказания, не подвергаясь никакому наказанию». Очевидно, это слово укрепилось в русском литературном языке не ранее 90-х годов XVIII в. и не позднее 30-х годов XIX в. Несомненно также, что имя прилагательное безнаказанный и отвлеченное существительное безнаказанность еще не вошли в широкое литературное употребление и, быть может, в это время еще не были образованы. Впервые зарегистрирована была вся эта группа слов лишь в словаре 1847 г. Здесь находим: «Безнаказанно, нар. Не подвергаясь наказанию. Безнаказанность, и, с. ж. Состояние безнаказанного. Безнаказанный, ая, ое; -н, нна, о, пр. Не подверженный наказанию» (ч. 1, с. 33).

Заметка ранее не публиковалась, печатается по авторской рукописи, состоящей из 3 страниц большого формата, не до конца заполненных текстом. Рукопись не датирована, страницы не пронумерованы. Она представляет собой, по-видимому, начало предполагавшейся статьи, поскольку описано лишь появление слов безнаказанно, безнаказанный, безнаказанность»русском языке, но не излагается их дальнейшая история. – И. У.

БЕЛИБЕРДА. Показательно совмещение значений в областном употреблении слова белиберда: «1) Разные мелкие дрянные вещи, вместе собранные, напр. лоскутья, обрывки. Волог. 2) Вздорные речи, пустяки. 3) Беспорядок. Кур.» (Опыт обл. влкр. сл., с. 9); ср. у Даля: « Белиберда ж. кур. влгд. твр. подраж. татарск. вздор, пустяки, чушь, чепуха, дичь; // шарабара, хлам, дрянь; // алабалык, сумбур, беспорядок, бестолочь. У него белиберда в голове, в дому» (1880, 1, с. 82).

В русский литературный язык слово белиберда входит со значением «чепуха», «чушь» в 40-е годы едва ли не под влиянием употребления его Гоголем в «Мертвых душах»: «Это, выходит, просто: Андроны едут, чепуха, белиберда, сапоги всмятку!» (т. 1, гл. 9). Ср. у Дружинина в «Новых заметках петербургского туриста»: «Слушая речь, говоришь сам себе: “ведь имеются же на свете чудачищи, способные говорить такую белиберду!”» (Дружинин 1867, 8, с. 683). У И. Тургенева в «Отцах и детях»: «Базаров был великий охотник до женщин и до женской красоты, но любовь в смысле идеальном, или, как он выражался, романтическом, называл белибердой, непростительною дурью...». У Салтыкова-Щедрина в «Пестрых письмах»: «Он... преднамеренно утопил свою мысль в целом море белиберды. Белиберда – это, так сказать, воздух, которым дышим, хлеб, которым мы питаемся». У В. И. Даля в «Похождении Христиана Христиановича Виольдамура и его Аршета»: «Сумбурцы, вероятно, полагали, что если белиберда эта из головы его (учителя. – В. В.) перейдет в здоровую голову, то ребенок сам уже сумеет разобрать, что куда следует и отделить – как выражаются сумбурцы – одну науку от другой» (Даль, 1898, 10, с. 125).

Заметка ранее не публиковалась. Сохранился рукописный текст на 1 листке старой пожелтевшей бумаги, который начинается словами: «Еще более показательно совмещение таких значений...». Такое начало свидетельствует о том, что отрывок является частью другого текста, который в архиве не обнаружен.

Печатается по рукописи. – М. Л.

БОГОМОЛКА. В «Горе от ума» Грибоедова Чацкий с горечью отзывается о Софье:

И как вас нахожу? в каком-то строгом чине!

Вот полчаса холодности терплю!

Лицо святейшей богомолки!...

И все-таки я вас без памяти люблю.

Обратившись к словарю Ушакова, читатель увидит там такое толкование слова богомолка: 1) богомольная, т. е. набожная женщина; 2) ходящая на богомолье, т. е. на поклонение к святыням; 3) любящая молиться; 4) молящаяся за кого-нибудь Богу (см. Ушаков, 1, с. 161). Но ни одно из этих значений не подойдет вполне к словоупотреблению Грибоедова. Нельзя увидеть на основании этого толкования и того, почему, например, повесть Жанлис переведена у нас под названием «Богомолки».

Богомолка в русском литературном языке XVIII и начала XIX вв. было ироническим обозначением ханжи, святоши. Например, в «Похождениях Жилблаза де Сантилланы» (перев. Вас. Теплова): «Как скоро он (протопоп. – В. В.) набил брюхо, то богомолка, отвязав у него салфетку, оклала его опять подушками и перинами» (Лесаж, 1, с. 154).

Заметка ранее не публиковалась. В архиве есть рукопись на одном листке пожелтевшей бумаги.

Здесь печатается по рукописи с отдельными необходимыми уточнениями и поправками.

В Словаре XVIII в. приведен пример, подтверждающий определение В. В. Виноградова: «Наконец жене моей надлежало быть точно такой богомолке, которая среди самой молитвы могла бы браниться ужаснейшим образом, чтобы научить меня молиться. МЖ, 2, 92» (Словарь русского языка XVIII века, вып. 2, Л. 1985, с. 80).– В. П.

ЦАЦА

Народно-областная лексика далеко не всегда проникает в систему литературного языка непосредственно из местных народных говоров. Очень часто посредствующую роль здесь играют индивидуально-художественные стили крупных писателей. Своим авторитетом или печатью моды они как бы повышают литературную ценность тех или иных слов и привлекают к ним общественное внимание. Иллюстрацией соответствующих явлений может служить история слова цаца.

Слово цаца впервые отмечено в словаре 1847 г. Оно здесь квалифицировано как простонародное и определено так: «Что-нибудь красивое, нарядное» (4, с. 417). Очевидно, это слово тогда еще сравнительно недавно приблизилось к системе литературного языка.

В «Опыте областного словаря» приведены слова:

Цаца, и, с. об. Умница. Калуж.

Цацка, и, с. ж. Игрушка. Смол.

Цацки, цек., с. ж. мн. Обломки посуды. Смол. Бел.» (Опыт обл. влкр. сл., с. 252).

А. И. Сахаров в своей работе отметил два значения слова цаца: 1) игрушка; 2) недотрога (Сахаров, Яз. крестьян, с. 45). Н. Кедров в статье «Слова ладожские» отметил: «Цацы – украшения на полотенцах и простынях, а также и на женских рубахах, в виде вышитых петухов и дерев» (Живая старина, 1899, вып. 3 и 4, ч. 8, с. 408).

В «Дополнении к Опыту областного словаря» круг значений и употребление слова цаца очерчен шире и ясней: «Цаца, ы, с. ж. 1) Игрушка. 2) Резьба на дереве, роспись узорами. Окна с цацами. 3) Ласкательное дитяти. Псков. Твер. Осташ. Ца́цка, и с. ж. Черепок, игрушка для дитяти, также побрякушка. Псков. Твер. Осташ. Цацуля, и, с. об. Человек нескладиша. 2) То же, что цаца, во 2 значении. Псков. Твер. Осташ. (Доп. к Опыту обл. влкр. сл., с. 295). Уже отсюда видно, что слово цаца стало известным прежде всего из западнорусских и южновеликорусских говоров. Это слово – явное звукоподражание. По-видимому, возникло оно в детском языке. Даль признавал даже в 50–60-х годах это слово областным. В «Толковом словаре» Даля находим: «Цаца, ж. или цяця, цацка, юж. зап. кал. тмб. «детская игрушка»; «украса, прикраса»; // «послушный ребеночек"» (сл. Даля 1882, 4, с. 588). Украинскому языку также известно слово цяця, цяцi с теми же приблизительно значениями, что и русское цаца (Рос.-укр. сл., с. 857).

С литературным языком слово цаца сблизилось в 30-е годы XIX в. Его пустил в литературный язык тогдашний модный писатель Н. В. Кукольник. В его драматической фантазии «Джулио Мости» (СПб., 1830) есть песенка, сопровождающая пляску Доменико Зампиери. Тут встречается слово цаца:

Цаца! не пиши пером!

Ляля! не играй смычком!

(с. 11).

В примечаниях к пьесе Кукольник пишет об этих словах: «Многие спрашивали у меня, что значат эти два слова [цаца и ляля. – В. В.]. В ребячестве я приветствовал и ласкал ими мои игрушки. Привычка и память детства ввели их в мой словарь. Да простит читатель воспоминаниям нежного возраста». И. И. Панаев в своих «Воспоминаниях» так иронизировал по этому поводу: «Каждое чтение нового произведения оканчивалось ужином и шампанским. На этих ужинах поэт делал объяснения своим произведениям, из которых между прочим узнали, что цаца и ляля в ”Джулио Мости“ – любимые слова его детства и что он решился внести их в драму, как приятное для него воспоминание» (Лит. салоны, с. 237).

В русском литературном языке областные значения слова цаца – «игрушка, украшение, резьба на дереве» не укрепились. На основе экспрессивного ласкательного значения этого слова – применительно к детям – развилось в разговорно-фамильярной речи экспрессивное употребление слова цаца для выражения любовного отношения к тому, кто является предметом обожания, забот, любви, внимания, ухода. Например, у П. Д. Боборыкина в романе «Василий Теркин»: «презреннее всех – Теркин, ее идол, ее цаца, променявший такую любовь, такую женщину на что и на кого?» (Боборыкин 1895, с. 496).

Ср. фамильярный глагол, образованный от этого слова по способу отмеждометного словопроизводства, цацкаться с кем – «слишком ухаживать за кем-нибудь, носиться, возиться». Но экспрессивная атмосфера, окружавшая слово цаца в литературном языке второй половины XIX в., была очень неустойчива и изменчива. Позднее – в 70-х годах в разговорно-фамильярной речи установилось употребление слова цаца с экспрессией легкого пренебрежения применительно к тому, кто слишком важничает, кто слишком носится с собой, предъявляет слишком много претензий (Что ты за цаца такая?).

Заметка ранее не публиковалась. В архиве сохранилась рукопись на шести листках разного формата и три выписки – на трех отдельных листках, включенные в настоящую публикацию: (1) из работы А. И. Сахарова «Язык крестьян Ильинской волости...»; (2) из драматической фантазии Н. В. Кукольника «Джулио Мости» и из воспоминаний И. И. Панаева; (3) из работы Н. Кедрова «Слова ладожские», опубликованной в журнале «Живая старина» за 1899 г. (последняя выписка не рукой В. В. Виноградова).

Здесь печатается по рукописи с внесением ряда необходимых уточнений и поправок. – В. П.

ЧЁРНАЯ СОТНЯ

Функциональные переносы названия с одного круга явлений на другой обусловлены историческими изменениями в материальной культуре или в социальном строе общества. Нередко вся история значений слова, в основном, определяется такими функционально-семантическими сдвигами. Примером может служить выражение черная сотня. В древнерусском языке черная сотня – это наиболее демократический, не пользующийся льготами разряд тяглого городского населения (при делении населения – по сотням). Эпитет черный (в противоположность белому) здесь обозначал: «тяглый, податно й, подлежащий общей государственной повинности, не пользующийся льготами». Сюда, например, примыкают древнерусские выражения: черная дань – «поголовная народная подать» (ср. черный бор); черная слобода – «слобода, населенная тяглыми, не имеющими никаких льгот людьми»; черный двор, черные люди, проторы черные и т. п. (см. Мат-лы для термин. словаря, с. 392; Срезневский, 3, с. 1563–1564). В словаре 1847 г. термин черная сотня истолковывается так: «низший класс городских обывателей, разделяющихся на гостиную, суконную и черную сотни» (ср. – с суконным рылом да в калашный ряд) (см. сл. 1867–1868, 4, с. 911–912).

Ср. в статье «О правах и обязанностях купечества Российского до начала XIX столетия»: «

Черных сотен и слобод купцы, также посадские тяглые люди лучшей, средней и меньшей статей производили мелочные торговые промыслы всякими товарами и имели свои лавки; в числе их находились всякого звания люди, как то: крестьяне патриаршие, митрополичьи, владычьни, монастырские, боярские, окольничих и всяких чинов людей, поповы дети, дьячки, пономари, ямщики, охотники и всякие вольные служилые и ремесленные люди» (Вестник Европы, 1826, № 23 и 24, с. 183). В этом историческом смысле термин черная сотня к XVIII веку вышел из бытового употребления. Но в стиле исторической драмы, исторической повести и исторического романа он употреблялся и в литературном языке XIX в. Например, у гр. А. К. Толстого в «Смерти Иоанна Грозного»:

[Бельский:] Так вправду ты сумеешь на Бориса

Поджечь и взбунтовать народ?

[Битяговский:] Сумею.

[М. Нагой:] С кого ж начать ты хочешь?

[Битяговский:] С черных сотен.

(д. 2, Дом Шуйского)

[Григорий Годунов:] Зареченские люди

Московских черных сотен и слобод!

Слуга царев, его боярин ближний

Борис Феодорович Годунов,

Шлет вам поклон.

(д. 4, Площадь в Замоскворечье).

У Лескова в «Соборянах»: Мы все равны: и мещане, и дворяне, и люди черных сотен» (слова Термосесова; ч. 3, гл. 6).

Во второй половине XIX в. термин черная сотня начинает иронически применяться к реакционным группировкам мелкобуржуазных, купеческих и мещанских гласных (депутатов) в составе городской думы. Такое словоупотребление отмечено М. Михельсоном в его книге «Русская мысль и речь». Оно зафиксировано в таком афоризме (самого Михельсона): «Многие полезные меры, предлагаемые в Думе, не находят себе осуществления, благодаря близорукости и противодействию черной сотни» (2, с. 500).

См. у А. В. Амфитеатрова в романе «Восьмидесятники»: «Политика выходила из моды, входило в моду изящное ”смотрение внутрь себя“. Заговорили первые ”националисты“. Звякнуло в воздухе и проникло в печать типическое слово ”черная сотня“».

Отсюда – был один шаг до переноса названия черная сотня на крайнюю реакционную часть монархической партии царской России, на погромщиков-реакцинеров. Это применение возникло в лево-либеральных слоях русской дореволюционной интеллигенции. Новое словоупотреблнение, сложившееся в самом начале XX в., повело к целому ряду новообразований: черносотенец, черносотенка или черносотеница, черносотенье (черносотенный, черносотенство). Эти новые слова уже внесены в 3-е издание словаря В. И. Даля проф. И. А. Бодуэном де Куртенэ (4 т. вышел в 1909 г.).

Заметка ранее не публиковалась. В архиве сохранилась рукопись на двух листках пожелтевшей бумаги и две выписки на маленьких листках: одна – из романа Лескова «Соборяне», другая – из романа Амфитеатрова «Восьмидесятники»; обе выписки включены в публикуемый текст. Здесь печатается по рукописи с внесением ряда необходимых уточнений и поправок.

О словосочетании черная сотня см. также: В. В. Виноградов. Предисловие// Покровский М. М. Избранные работы по языкознанию. М., 1959, с. 11–12. – В. П.