Гольтепа, культепа. Экспрессивность слова нередко выражается своеобразной комбинацией аффиксальных элементов или индивидуальными изменениями, «искажениями» аффиксов. В экспрессивно окрашенных словах иногда окаменевают, застывают исчезнувшие аффиксы или возникают новые, необычные морфологические образования; например, гольтепа. Бальзаминова недаром приняла это слово за французское (в комедии А. Н. Островского «Свои собаки грызутся – чужая не приставай»): «Коль человек или вещь какая-нибудь – как про нее сказать? Дрянь! Это как-то неловко. Лучше сказать по-французски: ”Гольтепа!“» (д. 1, явл. 6). (Акад. А. И. Соболевский указал на то, что собирательное гольтепа произошло от гольтай, ср. старое великорусское гольтяй, современное украинское гiльтай (ср. областное великорусское культяпа – «косолапый человек»). «Прежде были, вероятно, более обычны слова на -епъ, судя по великорусским фамилиям Кутепов, Резепов, Казепов». Впрочем, А. И. Соболевский, ссылаясь на культяпка, допускал возможность связывать гольтепа, кулыпепа с некогда существовавшим суффиксом -ęn- (Лингвистические и археологические наблюдения, вып. 2, 1912, с. 30).

(Словообразование в его отношении к грамматике и лексикологии // Виноградов. Избр. тр.: Исслед. по русск. грам., с. 207).

Горница, прихожая, топлюшка. При осмыслении и оценке языка художественного произведения с точки зрения норм и правил общенародного языка и его живых «ответвлений» необходимо обратить внимание на то, что в способах речевого отбора и использования разных средств общенародного языка представителями разных общественных групп отражается социальная среда, разные социальные характеры. Н. Гиляров-Платонов в своих воспоминаниях «Из пережитого» ярко изобразил процесс роста речевой «цивилизации» в малокультурной среде, прежде всего, в среде провинциального духовенства, и связанные с этим процессом изменения социально-речевого стиля. [...] «Мы умирали от стыда, когда случалось обмолвиться перед посторонними и сказать о комнатах горница, боковая, топлюшка. Горница переименовалась в залу, топлюшка в кухню, даже прихожая в переднюю. Что было необразованного, невежливого в горнице или прихожей? Тут действовал уже слепой пример, потребность приличия, в других случаях именуемого ”модой“. Но мода сравнивает вчерашнее с нынешним, а здесь сравниваются не времена, а общественные слои» (Гиляров-Платонов, с. 150).

(Виноградов В. В. Язык художественного произведения // Вопросы языкознания. 1954, № 5, с. 10).

Врач, врачевание, лечение, целение. [Анализируя переработку И. И. Дмитриевым стиля стихотворения «К младенцу» при позднейших переизданиях, В. В. Виноградов замечает:] Ср. также: Шлешь целение сердцам.

Впрочем, в «Словаре Академии Российской» (1822, ч. 6, с. 1221) слово целение признается общелитературным и определяется посредством синонимов: врачевание, лечение. Как «славенские» отмечены слова: врач, врачевати, врачеватися. Очевидно, тот же оттенок ощущался и в слове врачевание (см.: сл. АР 1806, ч. 1, с. 98).

(Из наблюдений над языком и стилем И. И. Дмитриева // Виноградов. Избр. тр.: Язык и стиль русск. писателей, с. 98).

В ударе. [...] разговорное выражение в ударе (т. е. «в таком состоянии или настроении, когда все силы находятся на подъеме в бодром возбуждении, сулящем удачу») распространилось из жаргона бильярдных игроков.

(Виноградов В. В. Семнадцатитомный академический словарь современного русского литературного языка и его значение для советского языкознания // Вопросы языкознания. 1966, № 6, с. 17).

Всесокрушающий, мероприятия, непререкаемый, общедоступный, отождествить, представитель. Семантический перелом в системе русского языка [во второй половине XIX – начале XX в. – Л. А.] сказывается и на отношении к церковнославянизмам. Пройдя через преломляющую среду научного или журнально-публицистического языка, элементы старого славяно-русского языка семантически обновлялись. Они наполнялись новым содержанием (ср., например, значение таких слов, составленных из славяно-русских морфем: представитель, непререкаемый, общедоступный, всесокрушающий, отождествить, мероприятия и др.).

(Основные этапы истории русского языка // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 59).

Выть, повытчик. [...] наречение имени, выбор названия, образа всегда так или иначе социально мотивированы. Имя, относящееся к той или иной сфере действительности, бывает тесно связано с рядами соотносительных названий, семантически или предметно-логически близких слов, отражающих понимание и оценку однородных явлений в данном языке. Показателен такой пример: в середине 60-х годов XIX в., в связи с так называемыми «крестьянскими реформами», в России предполагалось создать административно-хозяйственную единицу, которая была бы меньше уезда, но больше волости и притом была бы «всесословною». Царское правительство обратилось к проф. Н. В. Калачеву, известному историку и юристу, с просьбой порекомендовать название. Н. В. Калачев ответил (18 апреля 1864 г.): «Перебрав подручные материалы истории русского законодательства, для приискания слова, которым было возможно заменить название ”волость“ с удержанием значения этого названия, я нашел следующие термины, которыми, в разное время, назывались в великой России отдельные части уезда: верьвь, весь, волость, выть, губа, земля (земцы, земляне), ключ, коробья, лук, мир, обжа, область, округа, погост, половина, приказ, присуд, пятина, сотня (сто), соха, стан, треть, четь (четверть). Из всех этих терминов наиболее соответствуют, по моему мнению, предполагаемой цели названия: погост и выть. Но первое из этих названий укоренилось уже у нас в особенном тесном значении (кладбище), напротив, в пользу слова выть (часть) можно сказать очень много. Оно совершенно русское, всем понятное, и выражало бы в настоящем случае – не только часть уезда, но и часть стана (ср. становой, становой пристав – название полицейского чина в царской России. – В. В.), потом оно очень удобно может быть соединяемо как прилагательное со всеми названиями, выражающими должности, собрания и проч., как-то: вытный сход, вытная изба (нынешнее волостное правление, волостной старшина, голова, начальник), вытный писарь, вытный пристав и т. п. Между собою выти различались бы названиями главного селения каждой выти: Салтыковская выть, Покровская, Ивановская и т. д.» (Русск. старина, 1898, апрель, с. 211–212).

Но и это предложение не было и не могло быть принято. Оно противоречило живым тенденциям развития общенародного русского языка в ту эпоху. Слово выть – имело очень разнообразные значения в русском языке, особенно в его местных народных говорах, начиная от обозначения пая, надела земли, меры земли, тяглового участка, подати, еды, времени еды, рабочего времени и кончая общим значением участи, судьбы, рока. Достаточно вникнуть в разнообразие фразеологии, связанной с этим словом: переколачиваемся с выти на выть и не знаем как быть. По три выти зараз отхлестывает; заморить выть – «утолить голод». В три выти дрова связал, новг.-бор. «в один рабочий день». По зимам выти коротки (т. е. рабочее время от еды до еды и т. п.) (ср. cл. Даля, 3, с. 152). Прилагательное вытный среди своих многообразных значений имело и такое отвлеченное, квалифицирующее значение как «хороший», возникшее из получивший достаточную выть. Кроме того, и теперь нам всем известно, хотя бы из сочинений Гоголя, слово повытчик в значении «начальник отделения, столоначальник» (ср. слова повытье и повыток). Старая поговорка гласила: «Повытчик с пером, что плотничек с топором: что захотел, то и вырубил». Слово повытчик в целях создания исторического колорита употребляется у А. Н. Толстого в романе «Петр I»: «В приказе, в низких палатах, угар от печей, вонь, неметенные полы. За длинными столами, локоть к локтю, писцы царапают перьями. За малыми столами – премудрые крючки –подъячие – от каждого за версту тянет постным пирогом, – листают тетради, ползают пальцами по челобитным... По повыту мимо столов, похаживает дьяк-повытчик в очках, на рябом носу».

Таким образом, так называемое номинативное значение слова неотделимо от других значений слова. Оно – их опора и общественно осознанный фундамент. Его иногда называют свободным значением слова, но и эта свобода его обусловлена социально-исторически.

(О некоторых вопросах русской исторической лексикологии // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 73–74).

Вукол. Специфика образно-художественного осмысления слова сказывается даже в функциях собственных имен, выбранных и включенных писателем в состав литературного произведения. Они значимы, выразительны и социально характеристичны как прозвища. [...] В рассказе Н. Г. Помяловского «Вукол» дядюшка Семен Иванович так рассуждает об эмоциональной окраске звуков и их комбинаций в имени Вукол: «Ну, что ты, братец, за кличку дал своему чаду, – говорил он отцу Вукола, Антипу Ивановичу. – Да ты вникни в это слово!.. Вукол!.. вслушайся в это слово хорошенько... Вукол!.. в угол!.. кол!.. ха, ха, ха! Ведь это, братец ты мой, престранное слово. А ну-ка, покажи его... По шерсти, по шерсти, брат, кличка. Именно Вукол». Понятно, что к этой эмоционально-экспрессивной оценке звукового строя имени примешиваются и социальные вкусы среды, аффективно окрашенные соображения о различиях личных имен в разных слоях общества.

(Виноградов. О языке худож. лит., с. 245).

Гад, гадить, гадкий. [...] множество лексических ответвлений, отделившихся от основного словарного фонда, остается в разных специальных или стилистически ограниченных сферах словарного состава языка, обнаруживая здесь большую или меньшую производительность. [...]

От гад (производные: гадина, гадюка) ответвляются, с одной стороны, гадить с его разнообразными значениями (ср. изгадить, нагадить) и гадость, гадливый, а с другой стороны, ставшее непроизводным – гадкий.

Исторические процессы обогащения словаря посредством образования новых слов на базе основного словарного фонда сопровождаются сложными и разнообразными изменениями в семантике слов и основ.

(Об основном словарном фонде и его словообразующей роли в истории языка // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 64).

Вякать. [В связи с общим морфологическим анализом Жития протопопа Аввакума В. В. Виноградов пишет:] Основу его составляет вяканье, сказ, т. е. разговорно-речевая стихия с яркой эмоциональной окраской и обусловленным ею частым перебоем интонаций. (Называя повесть «вяканьем», Аввакум подчеркивает свое «небрежение о красноречии», как бы ставя своим заданием стилизацию «просторечия». Ту же мысль еще определеннее он развивает в предисловии к другой редакции Жития (В): «не позазрите просторѣчiю нашему, понеже люблю свой русской природной языкъ, виршами филосовскими не обыкъ рѣчи красить, понеже не словесъ красныхъ Богъ слушаетъ, но дѣлъ нашихъ хощеть» (151).

О том пренебрежительно-ироническом тоне, той комической окраске, которой были окружены в сознании книжника XVII в. слова «вяканье», «вякать», дают представление такие цитаты из «Отразительного писания о новоизобретенном пути самоубийственных смертей», изданного X. Лопаревым (Памятники древней письменности, вып. 108, 1895): «мужикь тоть, што меренъ дровомеля деревенской, честнее себѣ и лутчи лаеть и бранить и предъ госпожами своими нѣ вѣжливо седить и вякаеть и бякаеть, на все наплевать...» (49); «нынѣ еще есть учитель, бедной старчикь-черничикь, учить по уставомъ дикимъ и лѣшимъ, вякает же бѣдной, что котъ заблудящей...» (57).

(О задачах стилистики: Наблюдения над стилем Жития протопопа Аввакума // Виноградов. Избр. тр.: О языке худож. прозы, с. 11).