В ожидании жениха полунощного. Выражение «в ожидании жениха полунощного» покоится на символике евангельской притчи о десяти девах, из которых мудрые бодрствовали (со светильниками и с маслом для них) в ожидании жениха полунощного («сына человеческого», Христа), а неразумные в полночь ушли покупать масло для светильников и опоздали на брачный пир. Но в семантике «Пиковой дамы» этот символ проецируется на вернувшуюся с бала старуху и Германна, который «ровно в половине двенадцатого ступил на графинино крыльцо».

Так, двигаясь по разным субъектным плоскостям, слова и фразы расширяют свой смысловой объект и приобретают экспрессивную многокрасочность.

(Виноградов. О стиле Пушкина, с. 207).

Внушить, воня. В сущности, та же далекость от мифологических и идейных основ церковной речи, тот же эстетический отбор звучных и понятных слов и выражений, но уже с оттенком игривой иронии, характеризуют отношение к «славенскому» языку со стороны тех продолжателей Карамзинского дела, которые стали приспособлять Карамзинский стиль к буржуазным вкусам 20–30-х годов... Любопытно вспомнить отзыв В. К. Кюхельбекера о стилистических замечаниях А. А. Бестужева по поводу церковнославянизмов: «Невежество... особенно обнаруживается в суждениях об языке и слоге, например, Бестужев не знает или не хочет знать, что внуши на славянском синоним глаголу внемли, что воня слово отнюдь не низкое, а принадлежащее церковному языку и пр.» (Дневник В. К. Кюхельбекера, 125).

(Виноградов. Язык Пушкина, с. 53).

Воздоить, доить, подойник, удой. С разрушением системы церковнославянского языка литературная речь, по мнению славянофилов, лишится своего смыслового ядра. Церковнославянский язык несет свет внутренних форм, первобытных образов в бытовое просторечие. «Русизмы» должны, по мнению Шишкова, семантически определяться и группироваться, подвергаясь этимологизации на основе церковнославянской лексики, приноровляясь к корням и семантическим рядам церковнославянского языка. В «Рассуждении о красноречии священного писания» А. С. Шишков, анализируя русское словарное гнездо «доить», устанавливал тожество входящих в него лексем, тесную связь их значений с церковнославянскими «омонимами» (доить – кормить грудью ребенка) и доказывал возможность такого словоупотребления: «мать доит младенца», или: «корова доит теленка» (по семантической связи с фразой: «корова доит молоко»; ср. дойная корова). «Почему же, когда она (корова) изливает его (молоко) в подойник, так это доит; а когда изливает его в рот к теленку, так это не доит? Одинакие действия всегда одинакими словами выражаются» (Собр. соч. и перев., 4, с. 77–79). Показав единство семантического стержня у русских и «славенских» слов гнезда доить, Шишков делал логический вывод о законности употребления производных славянских высоких метафор: воздоить, воздоенный – в значении: «воспитать, воспитанный». «Да неужели вы в наречии вашем только и оставляете то, что у нас говорили одни коровницы? Самые низкие слова: подоить корову, надоить молока, подойник, удой и пр. вы знаете; а самых благороднейших, означающих воспитание, таковых, как воздоить – воздоенный, вы не знаете?» (там же, с. 85; ср. также анализ гнезда продавить).

Таким образом метод семантической интерпретации словесного материала у славянофилов диаметрально противоположен стилистической практике западников. Внутренняя форма русских слов постигается посредством проекции их на систему «славенского» языка. Западники, ориентирующиеся на «европейское мышление», казались Шишкову жалкими извратителями родного языка, гасителями «внутренних форм» в словах.

(Виноградов. Язык Пушкина, с. 72–73).

Возговорить, водокрещи, гарцевать, матерой, муравчатый, сгинуть, тарабарить, тарабары, таранта, тарантить, толмачить, хата, хилый, хиреть. Естественно, что для получения широких выводов о путях, способах и формах лексических взаимодействий между народными областными говорами и русским литературным языком необходимо предварительное изучение семантической и социально-географической истории отдельных слов или групп слов.

Вот несколько иллюстраций.

Отделение русского языка и словесности Академии наук в 50-е годы [XIX в. – Л. А] заявляло: «В нынешнее время можно ли обойтись, например, без слов, подобных следующим, недавно вошедшим в литературный язык: хилый и хиреть, матерой, проторить, возговорить, муравчатый, тарабарить, водокрещи, сгинуть, таранта и тарантить, тарабары, толмачить. После Фонвизина Крылов, Пушкин, Гоголь, Даль, Загоскин, Вельтман сочинениями своими облагородили тысячи прекрасных речений из языка простолюдинов, которые стали теперь для литератора необходимы, как разноцветные краски для живописца» (Давыдов И. И. О новом издании русского словаря // Изв. имп. Акад. наук по ОРЯС, т. 1, СПб., 1853, с. 212–213). В академических «Правилах для нового издания ”Словаря русского языка“» (1853) среди слов, вошедших недавно в литературный язык, а прежде считавшихся «простонародными», указаны также: хата, гарцевать (Изв. имп. Акад. наук по ОРЯС, т. 2, 1853, с. 342).

(О связях истории русского языка с диалектологией // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 211).

Воитель. Славянское слово воитель (cл. АР 1806, ч. 1, с. 642), употребительное в пушкинском языке до 1822 г. (В «Кольне», в «Воспоминаниях в Царском Селе», в стихотворении «Гараль и Гальвина», в «Руслане и Людмиле», в «Песне о вещем Олеге»), затем исчезает. Причины понятны. В славянском языке XVIII в. это слово объединялось с вои (воины), воинник (там же, с. 639, 640), воинственник и т. п. и противопоставлялось общерусскому синониму воин. Но морфологический строй слова воитель становился не мотивированным, не ясным с точки зрения живого русского языка (ср. воевать). Глагол воить не употреблялся. Между тем Пушкину, например, были известны областные формы прошедшего времени воил от выть (ср. первоначальную редакцию стихотворения «Буря»:

И ветер воил и летал

С ее летучим покрывалом.

А эта омонимия могла только мешать употреблению слова воитель. Кроме того, при разрушении синонимии высоких и простых выражений слово воитель оказывалось излишним. Его функции целиком переходили к слову воин.

Однако в ироническом и презрительном смысле, как и большинство отживающих архаизмов, оно могло применяться до второй половины XIX в.

Ср. у Некрасова в стихотворении «Прекрасная партия»:

То был гвардейский офицер,

Воитель черноокой.

Блистал он светскостью манер

И лоб имел высокой.

(Виноградов В. В. Пушкин и русский литературный язык XIX века // Пушкин родоначальник новой русской литературы: Сб. научно-исслед. работ. М.; Л., 1941, с. 553).

Волочиться за кем-нибудь, махаться с кем, приударить, ухаживать, ухажёр. Зависимость социально-экспрессивных значений и употреблений слов от мировоззрения, культуры и быта социальной среды, ее языка ярко сказывается в истории переносных выражений, которыми обозначался в русском языке эротический интерес мужчины к женщине. Так, в светской дворянской речи XVIII в. возникло слово махаться в значении: «флиртовать, волочиться».

П. И. Мельников в «Бабушкиных россказнях» писал: «Махаться с кем в XVIII столетии употреблялось вместо нынешнего волочиться за кем. Перевод s"éventer – обмахиваться веером. Веер, как и мушки, прилепленные на лицо, играли важную роль в волокитствах наших прадедов и прабабушек. Куда прилеплена мушка, как и куда махнула красавица веером – это была целая наука». Ср. там же, в «Бабушкиных россказнях»: «Ах, как любил покойник об амурах козировать (causer. – В. В.), ах, как любил!.. Бывало, не токма у мужчин, у дам у каждой до единой переспросит – кто с кем «махается», каким веером, как и куда прелестная нимфа свой веер держит» (Мельников-Печерский П. И., Полн. собр. соч., 1909, 1, с. 209).

В позднее распространившемся выражении волочиться за кем-нибудь (ср. опытный волокита), также связанном с жаргоном дворянства, есть налет иронической экспрессии. В Академическом словаре 1847 г. это значение толковалось так: «Стараться преклонить к плотской любви» (сл. 1867–1868, 1, с. 322).

Военно-офицерским духом пахнет распространившееся с 20–30-х годов выражение приударить в значении: «начать усиленно флиртовать, волочиться». Ср. в воспоминаниях генерал-майора князя А. В. Трубецкого об А. С. Пушкине: «Дантес часто посещал Пушкиных. Он ухаживал за ”Наташей“, как и за всеми красавицами (а она была красавица), но вовсе не особенно ”приударял“, как мы тогда выражались, за нею» (Русск. старина, 1901, январь–март, с. 258). У А. Ф. Писемского в романе «Взбаламученное море»: «За ней что-то флигель-адъютант очень уж приударяет». В очерке А. Чужбинского «Стоянка в Дымогаре»: «Полковой адъютант начал ударять за городничихой...».

Буржуазно-мещанский колорит ощутителен в слове ухаживать (ср. претенциозно-мещанское словообразование по типу «европеизмов»: ухажёр).

(Виноградов. О языке худож. лит., с. 175–176).

Вольнолюбивый, либерал, патриотический. Глубокий интерес к национальным формам выражения побуждает Пушкина искать русских соответствий иностранным словам и выражениям. Поэт не разделяет крайностей славянофильского отвращения к «варваризмам». Ирония по отношению к Шишковским «шаротыкам» и «топталищам» неизменно сохраняется у Пушкина. Но характерно Пушкинское новообразование «вольнолюбивый» (ср. в «Российском музеуме» 1815, ч. 3, с. 310: «Известно, какому злоупотреблению подвергалось во время и после революции слово liberal – свободно мыслящий») по типу лексемы отечестволюбивый, предложенной Шишковым для замены варваризма «патриотический» (ср. у кн. Вяземского ироническое употребление этого слова: «восклицания патриотических или – извините! – отечественнолюбивых филологов» – Полн. собр. соч., 1, с. 274). В стихотворении «Чаадаеву» (1821): Вольнолюбивые надежды оживим... Ср. в «Евгении Онегине»: Вольнолюбивые мечты (2, VI, характеристика Ленского).

Еще более любопытны комментарии Пушкина в письме к Н. И. Гречу (от 21 сентября 1821 г.): «Вчера я видел в С. О. мое послание к Ч-ву, уж эта мне цензура! Жаль мне, что слово вольнолюбивый ей не нравится, оно так хорошо выражает нынешнее liberal, оно прямо русское, и верно почтенный А. С. Шишков даст ему право гражданства в своем словаре, вместе с шаротыком и топталищем» (Переписка, 1, 35). (Здесь намечается путь литературной национализации того либерального лицейско-дворянского арготического стиля, о котором Ф. Булгарин писал в своих записках правительству: «Молодой вертопрах должен... порицать насмешливо все поступки особ, занимающих значительные места, все меры правительства, знать наизусть или сам быть сочинителем эпиграмм, пасквилей и песен предосудительных на Русском языке, а на Французском знать все самые дерзкие и возмутительные стихи и места самые сильные из революционных сочинений. Сверх того, он должен толковать о Конституции, Палатах, Выборах, Парламентах; казаться неверующим христианским догматам, и более всего представляться Филантропом и Русским патриотом. К тону принадлежит также обязанность насмехаться над выправкою и обучением войск, и в сей цели выдумано ими слово шагистика... Верноподданный значит укоризну на их языке, европеец и либерал – почетные названия. Какая-то насмешливая угрюмость вечно затемняет чело сих юношей, и оно проясняется только в часы буйной веселости... У лицейских воспитанников, их друзей и приверженцев этот характер называется в свете: лицейский дух. Для возмужалых людей прибрано другое название: Mépris souverain pour le genre humain, а в сокращении mépris, для третьего разряда, т. е. сильных крикунов – просто либерал. Например, каков тебе кажется такой-то? хорош, но с лицейским душком, или хорош, но mépris или прямо: либерал» (Модзалевский, с. 20).

Ср. в тайной записке об «Арзамасе»: «Все, что не ими выдумано, – дрянь; каждый человек, который не пристает безусловно к их мнению, – скотина; каждая мера Правительства, в которой они не принимают участия, – мерзкая; каждый человек, осмеливающийся спорить с ними, – дурак и смешон» (там же, с. 28).

(Виноградов. Язык Пушкина, с. 106–107).

Вонь, отрыгнуть, поносный, разрешить, расточить. В истории русского литературного языка [...] процесс омонимической дифференциации основ осложнялся соотношением и взаимодействием русизмов и славянизмов. Некоторые омонимические ряды русизмов и славянизмов или сливались, или, напротив, вытесняли друг друга. Так, в русском литературном языке XVIII в. было много омонимов, отделенных друг от друга границами разных стилей. Например: расточить в значении «рассеять», «разогнать» – слово высокого стиля («Полки врагов я расточил». Пушкин «Кольна»), а расточить – «растратить» – среднего и простого стилей; разрешить в значении «развязать» – слово высокого стиля, разрешить – «позволить» – среднего и простого стилей; поносный в значении «позорный» – в высоком слоге, в значении прилагательного к слову – понос – в просторечии; отрыгнуть в значении «открыть, произнести, объявить» – в высоком слоге; отрыгнуть – «извергнуть из желудка», «произвести отрыжку» – в просторечии и т. д.

Омонимические русизмы и церковнославянизмы нередко становились антонимами, т. е. словами с противоположными значениями, например, русские: вонь, вонять, вонючий, вонючка и церковнославянские: благовоние, благовонный (ср. зловоние, зловонный).

Уже из приведенных иллюстраций ясно, что множество лексических ответвлений, отделившихся от основного словарного фонда, остается в разных специальных или стилистически ограниченных сферах словарного состава языка, обнаруживая здесь большую или меньшую производительность.

(Об основном словарном фонде и его словообразующей роли в истории языка // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 63–64).

Вопрос [...] в слове вопрос ярко сказывается связь разных его значений с разными конструктивно-синтаксическими свойствами или формами сочетаемости с другими словами. Прямое номинативное значение – «словесное обращение, требующее ответа, объяснения» выражается словом вопрос в сочетании с предлогом о и формой предложного падежа существительного или, независимо от такого сочетания, – в абсолютивном употреблении. Например: получить ответы на все вопросы; задать несколько вопросов. В сущности, те же конструкции связаны и с обобщенным, абстрактным номинативным значением «проблема», «задача», «предмет исследования», но для формы множественного числа – вопросы возможно сочетание и с формой родительного падежа. Иллюстрации к этому значению: национальный вопрос, вопрос о законах развития общества, вопросы грамматического строя, вопросы современной архитектуры и т. п. В бытовой речи это значение приобретает более широкий, неопределенный и общий характер и становится синонимом таких слов, как вещь, дело, тема, обстоятельство. Например: Это совсем другой вопрос («это совсем другое дело»); Мы еще вернемся к этому вопросу и т. п. Несомненно, что выражения типа: вопрос не в этом; вопрос в том, что; весь вопрос – в быстроте исполнения – представляют собой устойчиво-фразеологи-ческие обороты. Здесь толковыми словарями обычно выделяется фразеологически связанное значение «суть, сущность, главное» и т. п.

В предикативном значении (а отсюда – и в индикативном, конкретно-указательном употреблении) слово вопрос в единственном числе в сочетании с формой родительного падежа отвлеченного существительного обозначает: «дело, обстоятельство, касающееся чего-нибудь, зависящее от чего-нибудь» (вопрос чести, вопрос времени, вопрос жизни и смерти, вопрос денег, вопрос терпения и т. п.) (см.: Ушаков, 1, с. 362–363; сл. Ожегова, с. 80).

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 188).