Дым, дымка, дымок. Некоторые [...] типы и виды омонимических сближений и притяжении, характерных для процессов заимствования иноязычных слов, можно проиллюстрировать следующими примерами. В выражениях «утренняя дымка», «представлять в розовой дымке» слово дымка возникло в результате народно-этимологической контаминации славянского слова дым и турецкого дым от греческого димити «двухнитяный», т. е. «сотканный в две нитки».

В «Этимологическом словаре» А. Преображенского (1, с. 205) дается иное сопоставление: «Дымка, род. дымки «род легкой шелковой материи». Польск. dyma «канифас» (ткань) – заимств. из тур.-осм. дыма «род бумажной материи», вероятно, через польск. Смешивают с дымок, когда говорят о прозрачном тумане, окутывающем отдаленные предметы».

(Виноградов В. В. К изучению вопросов омонимии // Slawisch-deutsche Wechselbeziehungen in Sprache, Literatur und Kultur. Berlin: Verlag Academie, 1969, с. 279–280).

Дутик, нытик. В литературный язык непрестанно вдвигается и в нем подвергается различным семантическим изменениям лексика разных социально-групповых и профессиональных диалектов. Например, слово нытик резко выделяется своей морфологической структурой из круга однородных образований. Оно не соотносительно даже с такими словами, как дутик, так как дутик произведено от причастия страдательного дутый. Правда, дутик совмещает два вида значений – значения активные и пассивные. В академическом словаре 1847 г. (1, с. 378) слово дутик определялось таким образом: «1) Вещь из металла или стекла, имеющая внутри пустоту. На бусы употребляют шарики дутики. Пуговицы не литые, а дутики.  2) Полный в лице. 3) Тот, кто сердится на кого-либо, или с сердцов не говорит ничего. 4) Гордый, надменный, спесивый. 5) Oncus, растение». В торговом диалекте XIX века дутиками назывались бумажные пакеты (см. Давыдов Н. В. Из прошлого. М., 1914, с. 86–87). Таким образом, слово дутик связывалось не только с причастиями дутый, надутый, но и с глаголом дуться.

Слово нытик не вошло ни в один словарь русского литературного языка до словаря В. И. Даля (2-е изд., т. 2, с. 578). Здесь отмечено: «Нытик м. мск. хныкала, плакса, крикса, рева; жалобно, плаксиво докучающий чем». Таким образом, слово нытик, несомненно, зародилось в семейной, домашней речи. По-видимому, оно сначала применялось к докучающим, ноющим детям; ср. описание словесных выкрутасов Андрея Белого в его мемуарах «Начало века»: «Понятие ”звуковая метафора“ еще неизвестно; но, опираясь на аналогии ощущений, я изощрялся в звуковых прозвищах и доказывал, что прозвище, данное другу ”кивый бутик“, в слове ”кивый“ отмечает иронию, которой болен мой друг; в существительном – ”бутик“ – звуковая живопись детской доверчивости» (Белый А. Начало века. М.; Л., 1933, с. 20).

Уже в 80–90-х годах XIX века слово нытик стало употребляться как характеристика разочарованного, ноющего, всем недовольного и пассивного человека.

(Словообразование в его отношении к грамматике и лексикологии (На материале русского и родственных языков) // Виноградов. Избр. тр.: Исслед. по русск. грам., с. 201–202).

Дырявый. Слово дырявый, по-видимому, в литературный язык проникло из южновеликорусских говоров (ср. южновеликорусское диря).

(Словообразование в его отношении к грамматике и лексикологии (На материале русского и родственных языков) // Виноградов. Избр. тр.: Исслед. по русск. грам., с. 203).

Единожды, однажды, раз навсегда. Русский литературный язык в понимании Смирдинской школы должен был укрепить европейское мышление на национальных основах разговорной речи. Большую организующую роль в этом синтезе играл французский язык. В сущности, язык буржуазии стремился к перевоплощению национального в европейское. И в этом он был связан с Карамзинской традицией.

Впрочем, методы синтеза были разные. Карамзинисты от европейского шли к национальному. В языке Смирдинской школы движение началось с другой стороны: национально-бытовая речь притягивалась к выражению понятий европейского мышления, получала европейскую «начинку». Разговорный язык буржуазного общества равнялся, обрезался, отделывался по французскому образцу. У дяди с племянником заходит спор о словах единожды и однажды. Племянник отвергает единожды как славянизм и излишний «синоним» для слова однажды. Дядя, отстаивая многообразие стилей, поучает: «слова один и един... совершенно однозначительны, но происходящие от них слова: однажды, единожды отнюдь не однозначительны. Я могу сказать: ”однажды он явился ко мне и понес всякий вздор“, но не могу сказать: ”единожды он явился ко мне и понес всякий вздор“. Я могу сказать: ”единожды положив за правило не рассуждать с людьми, увлекающимися фальшивою логикою, я никогда не стану спорить с таким-то человеком“; но не хорошо будет, если скажу: ”однажды положив за правило“ и проч. Вы хоть и ругаете французов, но, сколько я замечал, у них же стараетесь перенимать все, от нитки в одежде до обертки на книге, а потому и растолкую мысль свою сравнением с французским выражением: однажды значит autre-fois, т. е. в один такой-то день, такой-то час, а единожды значит ”une fois pour toujours“» (53). Любопытно, что калькированная (с французского) идиома «раз навсегда» с течением времени совсем вытеснила слово единожды. (Защищая однажды и отвергая единожды, «племянник» оправдывает свою точку зрения указанием на то, что слово один «...употребляет всяк: и крестьянин, и профессор, и разряженная графиня и судомойка... и оно между тем ничем не хуже, а во сто раз лучше единого» (52). Ср. у Пушкина в статье «Несколько слов о мизинце г. Булгарина и о прочем», стилизованной под Феофилакта Косичкина: «рассердясь единожды, сержусь я долго и утихаю не прежде как истощив весь запас оскорбительных примечаний, обиняков, заграничных анекдотов и тому подобного» (IX, 15).

(Виноградов. Язык Пушкина, с. 344–345).

Жаль. [...] изменение значения слов идет психологическим путем, и так как реальная жизнь во всякое время меняет функции предметов, придавая им новые отличительные признаки, мы часто наблюдаем, что первоначальное этимологическое значение слов забывается, особенно если исчез в языке корень, от которого данное слово происходило (ср. например,... см. историю значения слов: дача, целовальник; забавить – забавлять; первоначально «заставлять забыть», жаль – первоначально – «то, что колет, делает больно», ср. лит. – gelá – «острая боль», бойкий и т. п.

(Виноградов В. В. Предисловие // Покровский М. М. Избранные работы по языкознанию. М., 1959, с. 11–12).

Жила, выжилить. [...] У Вельтмана в «Приключениях, почерпнутых из моря житейского» раскрытие образного фона слова жила: «Знаете ли вы людей, которых называют жилами. В самом зарождении своем это полипы в человеческой форме. Только что выклюнутся из яйца, мозглявые с виду, как сморчки, они уже тянут жилы неестественным своим криком; спокойны только тогда, когда сосут грудь, сосут досуха. Глаза и руки у них тянутся ко всему, все подай, или беги от крику...

Из этого числа людей был Филипп Савич, помещик Киевской губернии. Имея самую слабую и хилую комплекцию, он выжилил, наконец, себе тучное здоровье; не имея в себе ничего, что бы могло нравиться женщине, он выжилил любовь; не имея состояния, выжилил жену с состоянием».

(Виноградов. О языке худож. лит., с. 244–245).

Загляденье, объяденье. Есть слова, которым присуще только функционально-синтаксическое значение. Например, слово загляденье в академическом словаре под ред. акад. А. А. Шахматова (т. 2, 1907, с. 916–917) определяется прежде всего как действие по значению глагола заглядеться, но ни одного примера, иллюстрирующего это значение, не указано. В этом значении слово загляденье в современном русском языке употребляется только в выражении на загляденье. Например, у Кокорева в «Очерках и рассказах»: «Стол почтенных лет, но всегда выглядит на загляденье и около него скамья»; у Лескова в рассказе «Неразменный рубль»: «Я приду к отцу Василию и принесу, на загляденье, прекрасные покупки».

Начиная с XIX в., слово загляденье обозначает все то, на что можно заглядеться, чем можно залюбоваться; в этом значении оно употребляется только в функции сказуемого; черты имени существительного в нем стираются, падежные формы ему уже не свойственны. У Пушкина в прозаическом отрывке («В одно из первоначальных чисел апреля») читаем: «Что за карета – игрушка, загляденье»; у А. Майкова в стихотворении «Два мира»: «И целый лес кругом колонн, Все белый мрамор, загляденье!»; у И. С. Никитина в поэме «Кулак»: «...остался У бедняка рысак один: Ну, конь! Ей богу, загляденье!»; у Григоровича в романе «Переселенцы»: «Маленький чепчик на ее голове был просто загляденье»; у Гончарова в «Обрыве»: «Вон Балакин: ни одна умная девушка нейдет за него, а загляденье».

Более сложной была семантическая форма славянизма объяденье, который до начала XIX в. обозначал «обжорство, неумеренность в пище», но затем в разговорно-бытовой речи закрепился в функции сказуемого и экспрессивно-восклицательного выражения, близкого к междометию. Слово объяденье стало эмоционально-предикативной характеристикой чего-нибудь необыкновенного по своему вкусу. (Пирожки – прямо объяденье!).

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 185).

Гольтепа, культепа. Экспрессивность слова нередко выражается своеобразной комбинацией аффиксальных элементов или индивидуальными изменениями, «искажениями» аффиксов. В экспрессивно окрашенных словах иногда окаменевают, застывают исчезнувшие аффиксы или возникают новые, необычные морфологические образования; например, гольтепа. Бальзаминова недаром приняла это слово за французское (в комедии А. Н. Островского «Свои собаки грызутся – чужая не приставай»): «Коль человек или вещь какая-нибудь – как про нее сказать? Дрянь! Это как-то неловко. Лучше сказать по-французски: ”Гольтепа!“» (д. 1, явл. 6). (Акад. А. И. Соболевский указал на то, что собирательное гольтепа произошло от гольтай, ср. старое великорусское гольтяй, современное украинское гiльтай (ср. областное великорусское культяпа – «косолапый человек»). «Прежде были, вероятно, более обычны слова на -епъ, судя по великорусским фамилиям Кутепов, Резепов, Казепов». Впрочем, А. И. Соболевский, ссылаясь на культяпка, допускал возможность связывать гольтепа, кулыпепа с некогда существовавшим суффиксом -ęn- (Лингвистические и археологические наблюдения, вып. 2, 1912, с. 30).

(Словообразование в его отношении к грамматике и лексикологии // Виноградов. Избр. тр.: Исслед. по русск. грам., с. 207).

Горница, прихожая, топлюшка. При осмыслении и оценке языка художественного произведения с точки зрения норм и правил общенародного языка и его живых «ответвлений» необходимо обратить внимание на то, что в способах речевого отбора и использования разных средств общенародного языка представителями разных общественных групп отражается социальная среда, разные социальные характеры. Н. Гиляров-Платонов в своих воспоминаниях «Из пережитого» ярко изобразил процесс роста речевой «цивилизации» в малокультурной среде, прежде всего, в среде провинциального духовенства, и связанные с этим процессом изменения социально-речевого стиля. [...] «Мы умирали от стыда, когда случалось обмолвиться перед посторонними и сказать о комнатах горница, боковая, топлюшка. Горница переименовалась в залу, топлюшка в кухню, даже прихожая в переднюю. Что было необразованного, невежливого в горнице или прихожей? Тут действовал уже слепой пример, потребность приличия, в других случаях именуемого ”модой“. Но мода сравнивает вчерашнее с нынешним, а здесь сравниваются не времена, а общественные слои» (Гиляров-Платонов, с. 150).

(Виноградов В. В. Язык художественного произведения // Вопросы языкознания. 1954, № 5, с. 10).