Залпом. Метафорическое переосмысление одной падежной формы слова, связанное с определенным фразеологическим контекстом, превращает эту форму в отдельное слово, если новое значение не распространяется на все прочие формы слова. Так, под влиянием шутливо-метафорического применения военной терминологии и фразеологии к выпивке (ср.: на втором взводе, зарядиться и т. п.), слово залпом тесно связывается с глаголом выпить. По-видимому, это сближение первоначально наметилось в жаргонах военной среды. Форма залпом в функции приглагольного обозначения образа действия приобретает значение: сразу, разом, без передышки. Это переносное значение отрывает форму залпом от слова залп и превращает ее в отдельное наречие. Ср. «Она залпом хватила стакан водки» (Писемский, Тысяча душ).

(Виноградов. Русск. язык, с. 383).

Замять, заминать, затаить. Количество фраз, группирующихся вокруг того или иного связанного значения слова и образующих своеобразную замкнутую фразеологическую серию, может быть очень различно – в зависимости от семантических потенций, от вещественно-смысловой рельефности этого значения, от характера его выделяемости. Кроме того, степень тесноты, замкнутости и слитности фраз, характер образности, а вследствие этого и степень несамостоятельности словесных компонентов фраз также могут быть очень разными. Например, глагол замять – заминать со значением «приостановить, пресечь дальнейшее развитие чего-нибудь (неприятного), умышленно не дать ходу» в разговорно-литературной речи встречается в очень узком контексте; он сочетается с немногими объектами: замять дело, разговор, какую-нибудь выходку, неприятное впечатление. У Гоголя в «Мертвых душах» сказано: «Замять неуместный порыв восторгания». У Достоевского в «Подростке» встречается индивидуальное фразеологическое сочетание замять слух: «Я даже и теперь не знаю, верен ли этот слух; по крайней мере, его всеми силами постарались замять». Толстовское выражение замять кого-нибудь (в «Войне и мире»: «Анатоля Курагина... – того отец как-то замял») противоречит современному словоупотреблению. Еще более тесны фразеологические связи глагола затаить (затаить обиду в душе, глубоко затаить месть, затаить злобу).

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 181).

Заседать, засесть, успевать. Есть все основания допускать в русском языке наличие – наряду со способами морфологического, синтаксико-морфологического (или морфолого-синтаксического) и синтаксического словообразования – также словообразования лексико-морфологического. Сюда прежде всего относятся случаи расхождения видовых форм одного и того же глагола и образования – на основе одной из этих форм – самостоятельного слова.

Приведем несколько иллюстраций для характеристики этого процесса: заседать и засесть в современном языке понимаются как разные слова, хотя они, в сущности, являются формами разных видов одного и того же глагола. Обособление заседать произошло под влиянием официальных терминов заседатель (например, у Пушкина в «Евгении Онегине»:

Зачем как тульский заседатель

Я не лежу в параличе?

ср. присяжные заседатели), заседание; заседать как форма несовершенного вида к засесть почти неупотребительно. Поэтому намеренное сближение заседать с засесть оценивается как каламбур, как комическая игра слов. Например, у Чехова в рассказе «Случай из судебной практики»: «На скамье подсудимых заседал ...ский мещанин Сидор Шельмецов... Обвиняли его в краже со взломом...».

Ср. успевать и успеть. Например, у Тургенева в повести «Три портрета»: «Он... всегда во всем успевал, потому что никогда не терял головы». Но в современном русском языке: успевать, успеваемость, неуспевающий и т. п.

(Словообразование в его отношении к грамматике и лексикологии (На материале русского и родственных языков) // Виноградов. Избр. тр.: Исслед. по русск. грам., с. 211–212).

Засмертие, предсмертие. В духе масонского словотворчества образованы Карамзиным слова засмертие (состояние после смерти) и предсмертие (состояние при жизни перед смертью). Эти слова не зарегистрированы ни одним толковым словарем русского языка до Академического (т. 2, под ред. акад. А. А. Шахматова). Здесь приведено слово засмертие и пояснено цитатой из статьи «Московского журнала» (VI, с. 68), но, естественно, без указания на авторство Карамзина (2, 1975).

(Виноградов. Проблема авторства, с. 300).

О словах засмертие и предсмертие смотри также в статье «Там, там» (ч. 3 настоящего издания). – Л. А.

Довольный, довольно, недовольный, недовольно. [...] тенденция к устранению омонимии отразилась на судьбе имени прилагательного – недовольный. В то время как древнеславянское слово – недовольный, в современном языке связанное по значению со словом недовольство, семантически разветвилось, обросши разнообразными смысловыми оттенками, и укрепилось в русском литературном языке, русский омоним этого слова недовольный в значении «недостаточный» вышел из литературного употребления во второй половине XVIII в. В языке Ломоносова и Фонвизина еще встречается недовольный – недостаточный (cл. Грота–Шахматова, т. 13, вып. 3, 1935, с. 325–326). Но уже в «Словаре Академии Российской, по азбучному порядку расположенном» (1806–1822), этого слова не отмечено, а в словаре 1847 г. прилагательное недовольный, как синоним недостаточный – квалифицируется как старинное слово (т. 2, с. 431). Однако соответствующее наречие недовольно в значении «недостаточно, мало» – прожило дольше – до второй половины XIX в. [ср. у Герцена: «им (лишним людям), мир, их окружающий, слишком грязен, недовольно натерт воском» (Лишние люди и желчевики // Герцен А. И. Соч., т. 10, с. 420)]. Очевидно, это наречие поддерживалось соотносительной формой утвердительного наречия: довольно.

Омонимия довольно (соотносительно с довольный) и довольно с количественными значениями не устранена до сих пор. Оба эти омонима существенно дифференцированы не только лексически, но и грамматически. Довольно от довольный сочетается только с глаголом в атрибутивной, определительной функции (довольно улыбался). Омоним довольно с количественным значением употребляется не только в качестве наречия, но и в функции категории состояния, имени числительного и даже императивного междометия (довольно споров!).

Таким образом, в особую группу должны быть выделены чисто семантические законы развития омонимов. Они различны в кругу разных частей речи.

(Виноградов. Проблемы морфематической структуры слова и явления омонимии в славянских языках // Славянское языкознание: VI международный съезд славистов (Прага, август 1968 г.): Доклады советской делегации. М., 1968, с. 89–90).

Долить. [Рассматривая примеры смешения церковнославянского языка с «простонародным» языком в творчестве А. С. Пушкина, В. В. Виноградов приводит для сравнения следующие строчки из «Полтавы»:]

Готов он лечь во гроб кровавый.

Дрема долит. Но, боже правый!..

......................................

Еще Мария сладко дышит,

Дремой объятая...

О простонародном слове – долить (в значении «одолевать») см. в «Дополнениях и заметках к словарю Даля» П. Шейна – ссылку на архангельское употребление этого слова, отмеченное С. Максимовым («Отчего ты такой бледный, хозяин?» – «А все не могу – икота долит». Год на севере, 1, с. 16) и примечание: «Впрочем, и в других местностях слово долит употребляется в этом значении; им даже воспользовался и пскович Пушкин в «Полтаве» (там же, 14). Ср. у Салтыкова-Щедрина в «Благонамеренных речах»: «”Ах, как мы просты! И немец нас одолел. Долит немец, да и шабаш!“ – вопиют в один голос все кабатчики».

Ср. в «Капитанской дочке» речь Пугачева: «Завтра приходи со мною проститься, а теперь ступай себе спать, и меня уж дрема клонит».

(Виноградов. Язык Пушкина, с. 138–139).

Дробный, жарынь, кап
е
ль, каюк, лихоманка, лозняк, муторно, плетень, сивый, шершавый. К числу слов, укрепившихся в русском литературном языке не раньше середины XIX в. и проникших в него из южновеликорусского наречия, должны быть отнесены между прочими такие: дробный "мелкий", капе́ль, жарынь, лихоманка, лозняк, муторно, плетень, сивый ("седой"), шершавый, каюк (­"смерть»; по Далю, в севернорусских говорах, каюк – «полубарка»).

(О связях истории русского литературного языка с исторической диалектологией // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 213).

Дрянцо, дрянь. Областные элементы легко обнаружить и в современном литературном словообразовании и формообразовании. Например, просторечно-фамильярная, ласкательно-презрительная форма дрянцо (от слова женск. рода дрянь) должна быть отнесена к севернорусским образованиям (ср. еще в «Российской грамматике» Ломоносова ссылки на формы вроде бабенцо и т. п.). Например, у М. Горького в «Исповеди»: «Ах ты, думаю, дрянцо с пыльцой».

Ср. у Ф. М. Достоевского в «Преступлении и наказании» (в речи Раскольникова): «Там у меня тоже заклады есть, так, дрянцо, однако ж сестрино колечко».

Ср. в «Словаре Академии Российской» (1789–1794, ч. 2, с. 778) пример из «Собеседника любителей Росс. Слов.» (ч. 11, с. 25):

Парижская ж дрянца получше русской дряни

Достойна налагать на дам российских дани.

(Любопытно, что в «Словарь Академии Российской» (ч. 4, с. 200–201) была включена севернорусская форма, свойственная церковному диалекту: памятцо́. В Академическом словаре 1847 г. уже находим вместо нее форму – памятца (2, с. 328). – Ср. Сухомлинов, вып. 8, с. 394).

(О связях истории русского литературного языка с исторической диалектологией // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 213).

Дрянной, дрянность. [В стихотворении «Родина», приписываемом Д. В. Веневитинову,] возможно, что [...] слово дрянной (в сочетании слов – дрянные избы) может служить объективно-историческим свидетельством того, что это стихотворение тесно связано со стилистикой русской стихотворной речи 40–50-х годов. Оно также не отмечено в языке Пушкина. Правда, оно известно как в форме дрянный, так и в форме дрянной еще с XVIII века (см. словари Нордстета – 1780 г. и словарь АР 1790, ч. 2, с. 778). В «Словаре Академии Российской» (1809, ч. 2, с. 264) оно не сопровождается никакой стилистической пометой, но разговорно-бытовая окраска его видна из фразеологических иллюстраций: дрянной товар, дрянное сукно, дрянная работа. Круг употребления существительного – дрянь – был шире. Но и оно в стихотворном языке Пушкина всеща носит отпечаток бытового просторечия (сл. Пушкина, 1, с. 725). Вообще слово дрянной не употреблялось или почти не употреблялось в языке художественной литературы начала XIX века за пределами низкого просторечия.

Например, в басне А. Измайлова [«Лебедь, Гусь, Утка и Журавль»]:

Две птицы плавали в пруде:

Красивый Лебедь, чистый, белый,

Да серый Гусь, дрянной!

(Измайлов А. Е. Полн. собр. соч., т. 1, 1890, с. 26).

Напротив, это слово нередко в языке народной поэзии, например, [в языке] былин:

Говорил-то как Добрыня таковы слова:

«Ай же ты король, Ботьян да Ботияновец!

Ай твое-то есте, дря́нное лученочко пометное.

Да не из чего бога тырю повыстрелить»

(Добрыня и Василий Казимиров. Онежские былины,

записанные А. Ф. Гильфердингом летом 1871 г., СПб., 1873, с. 490).

Сговорила меня маменька родима

За того за детинушку дряннаго!

Не мной бы дрянному владовати,

Владовати бы мною любезному,

Я котораго во девицах любила...

(Влкр. народн. песни, 2, с. 229).

Молодой Добрынюшка Микитинец

Принимает этот лук одной рукой...

Стал Добрынюшка он стрелочки накладывать,

Стал Добрынюшка тетивочки натягивать,

Стал тугии лук разрывчатый покрякивать,

Шелковыя тетивочки полопывать.

Он порозорвал этот лук и весь повыломал

И королю говорил не с у падкою...

«Дрянное лученышко пометное:

Не с чего богатырю светорусскому повыстрелить!»

(Песни, собранные
П. Н. Рыбниковым. Ч. 1. Народные былины, старины и побывальщины. М., 1861, с. 157).

«Вот как бедный мужичок в худенькой своей одежонке, в дрянненькой обувчонке и работает в мороз» (Сказки и предания Самарск. края / Собр. и записаны Д. Н. Садовниковым // Зап. русск. геогр. об-ва, т. 12, СПб., 1884, с. 225).

Слово дрянной встречается в языке Гоголя, например, в «Мертвых душах», у Тургенева, например, в «Однодворце Овсянникове». Производное от него – дрянность начинает широко употребляться в языке публицистики с 60-х годов XIX века. «По смерти отца, т. е. с 1829 г., Евгений Сю бросается в блестящий водоворот той великосветской жизни, пустота и дрянность которой им же так живо и образно очерчены» (Денегри Э. [Л. И. Мечников]. Евгений Сю // Дело, 1871, № 2, с. 269). «...Почему он [Ахшарумов] выдает Артемьева за нового чиновника, какие в нем специальные чиновничьи черты, почему это чиновник, а не обыкновенная человеческая дрянность?» (Шелгунов Н. В. Превращение мошек и букашек в героев // Дело, 1871, № 2, с. 11). «Он [Ахшарумов] дает нам людишек с микроскопическими интересами и желаниями, с мелкими ничтожными страстями, бойцов, которые щепочки и песчинки считают горами и утесами, прометеев ничтожества, тратящих свои силы на то, чтобы затеряться в пошлости и дрянности» (там же, 2). «В приеме Шерра есть черты, напоминающие сурового старика Шлоссера. Сходство Шерра с Шлоссером в том, что оба они относятся беспощадно к умственной посредственности и дрянности, фигурирующим на исторической арене» (Шелгунов Н. В. Недоразумения 1848 года // Дело, 1871, № 6, с. 47). «Поэтому, при той ”дрянности“, о которой говорит сам г. Полянский и упоминая о которой мы только повторяем его слова, – ничего нет удивительного, что все случилось так, как и случилось, и г. Полянский кончил продажей московского ссудного банка» (Н. Ш. [Н. В. Шелгунов?] Внутреннее обозрение // Дело, 1876, № 11, с. 421). «Находясь под влиянием Ландау [цит. слова из речи на суде Полянского] и вообще всей обстановки своей (ох, эта ”среда“! Кто только не ставит своей дряблости и дрянности под ее защиту), я поддался искушению...» (там же, с. 423). «Г-жа Конради иногда очень энергично нападает на дряблость и даже на ”дряблость и дрянность органическую...“ Но от чего же зависит эта дрянность?» (Языков Н. Теория мечтательного воспитания // Дело, 1876, № 7, с. 15).

Таким образом, необходимо устранить или, во всяком случае, ограничить до последней степени субъективно-стилистические, субъективно-психологические и субъективно-эстетические мотивы атрибуции литературного текста, приурочения его к имени избранного автора (не говоря уже о субъективно-коммерческих побуждениях, ведущих к подделкам или своеобразным «открытиям» произведений классиков).

(Виноградов. Проблема авторства, с. 101–103).