Курс, в курсе. [...] необходимо отличать фразеологически связанное, несвободное значение слова от употребления слова в нескольких фразеологических единствах, близких по смыслу. Например, в словаре под ред. Д. Н. Ушакова (1, с. 1555) выделено в особое значение (7) употребление слова курс в таких соотносительных выражениях: быть в курсе (чего), держать (кого) в курсе (чего), войти в курс (чего), ввести (кого) в курс (чего). Из этих образных фразеологических оборотов извлекается такое мнимое значение слова курс: «осведомленность, знание последних фактов и достижений в какой-нибудь области». Но такого значения у слова курс, разумеется, нет. Все обороты, в которых это значение усматривается, сложились на базе основного значения этого слова «течение», «направление движения».

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 182).

Лающий голос. При переносном или композиционно осложненном применении слова в каком-нибудь из его основных значений возникают новые, своеобразные смысловые оттенки. Однако эти семантические нюансы не образуют самостоятельного значения. Они летучи, изменчивы, иногда даже трудно уловимы. Они не свойственны общему языку, хотя и общепонятны. Например, академическим словарем русского языка зарегистрировано употребление причастия от глагола лаять в фразеологическом сочетании: лающий голос (не о собаке) (см.: cл. Грота–Шахматова, 1915, т. 5, вып. 1, с. 284). Ср. у Салтыкова-Щедрина в «Благонамеренных речах»: «Из внутренностей его, словно из пустого пространства... вылетал громкий, словно лающий голос»; у Куприна в рассказе «Мелюзга»: «Он угрюм, груб, у него лающий голос». Академический словарь приводит также выдержку из журнала «Солнце России» (1913, № 52): «”Врешь!“ – лающим голосом опять крикнул кто-то из окружающих нас».

Форма лающий здесь не выражает нового самостоятельного значения. О новом значении нельзя говорить уже по одному тому, что словосочетание лающий голос единично (ср., впрочем, лающий кашель). Другие связи этого рода у формы лающий возможны лишь в индивидуальном употреблении (например: лающие звуки, лающая речь и т. п.). Кроме того, лающий в выражении лающий голос присоединяет к основному значению глагола лаять лишь качественный оттенок: «как бы лающий» (ср. у Салтыкова-Щедрина: словно лающий), т. е. «похожий на лай» (короткий, отрывистый, хриплый). В этом случае можно говорить только об употреблении, а не о новом значении. Между тем в словаре Ушакова (т. 2, с. 30) форма лающий выделена в самостоятельное слово именно из-за этого употребления, которое принято за особое значение.

(Основные типы лексических значений // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 182–183).

Лапушка. [...] неясно, как представляют авторы-составители словаря историко-семантическую связь значений слова лапушка. Первое значение – просторечное – они считают уменьшительно-ласкательным к лапа. Второе – народно-поэтическое – признают за ласковое обращение (обычно к женщине, ребенку) (БАС, 6, с. 64). Историко-лексикографические справки формально связывают слово лапушка с XVIII в. Но что же это значит в конкретно-историческом плане? Здесь все традиционно, списано с толковых словарей неисторического содержания и притом оторвано от слова лапочка.

В. И. Даль в «Толковом словаре» (2, с. 241) помещает слово лапушка в одно гнездо с лапа и сближает лапочка и лапушка по их употреблению. Обе формы, по Далю, выражают «ласковый привет женщине».

Еще наивнее это сближение сделано в «Толковом словаре русского языка» под ред. Д. Н. Ушакова (2, с. 25). Тут находим: «Лапушка, и, ж. (разг.) 1) Уменьш.-ласкат. к лапка...  2) Ласкательное обращение к ребенку или женщине, реже к мужчине (фам.)».

Такого рода этимологизация не чужда и живому словоупотреблению писателей. Ср. у Лескова в романе «На ножах»: «Ангел, душка, лапочка моя, Лара». У Пушкина такое словоупотребление встречается в письме П. Б. Мансурову (1819): «... потому что я люблю тебя – и ненавижу деспотизм – прощай, лапочка». У И. И. Панаева в очерке «Барышня» (1844): «Няня кричит жалобным голосом: – Что это с тобой, лапочка ты моя, что с тобой приключилось... Уж не зубки ли?.. Покажи-ка».

Между тем в академическом словаре на слово лапочка приведен лишь один пример из Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»: «На суку Качалась белка... лапочкой, Как кошка умывалася» (6, с. 63).

Еще Я. Автамонов в своей работе «Символика растений в великорусских песнях» (ЖМНП, ч. 344, 1902, ноябрь, декабрь) высказал предположение, что лапушка – это «поэтический символ из царства растений». «Правда, в песнях мы не имеем прямых доказательств того, что лапушка растение, но есть несколько соображений, говорящих в пользу такого предположения... У Даля говорится: ”лапушка – дятлина, трилистник, клевер“. У Анненкова (Ботанический словарь. – В. В.) тоже упоминается лапушка – это Trifolium pratense, клевер, красная кашка, что вполне совпадает с данными Даля. Цветы у нее, по Гофману (Ботанический атлас. – В. В.), редко бывают белые, большею частью – или бледно-красные или пурпуровые; цветет с апреля до октября». Известно, что «красный цвет ассоциируется в представлении народа с образом женщины, так что нет ничего невозможного в том, что лапушка стала символом женщины, а затем потеряла в некоторых местах свое первоначальное значение и сделалась ласкательным словом» (ср. разлапушка, так же как разлебедушка и раздуша; в песнях также разлавровый). В качестве семантической параллели «образования ласкательных имен на основании их символического значения» Я. Автамонов ссылается на народно-поэтические эпитеты женщины: ягодка и репушка (ласковая «кличка круглой девки»).

Лапушка обычно «встречается в песнях, как женское ласкательное: дочь, обращаясь к матери, называет ее лапушкой (Шейн, с. 808). Свекровь так же называет своих невесток (Соболевский. Влкр. нар. песни, 3, с. 22). Но, конечно, чаще всего лапушкой является любимая молодцем девушка и это, как можно думать, основываясь на окраске цветка, было первоначальным значением клевера. Только в одной песне... встретилось ласкательное лапушка по отношению к мужчине: девушка называет так любимого ею молодца...» (там же, 3, с. 168). Так в слове «утрачивается связь между первоначальным и символическим значением, причем первоначальное или совсем позабывается, или считается особым словом, сходным только со словом-символом по звукам» (Автамонов Я. Символика растений в великорусских песнях // ЖМНП, ч. 344, 1902, декабрь, с. 253–254, 255).

Слово лапушка встречается в лирике Петровского времени. Ср. в более позднем Песеннике 1799 г.:

Черну шляпу скидавал,

Честь лапушке отдавал:

Здравствуй, лапушка моя,

Дома ль матушка твоя?

(См.: Чернышев В. [И.] Русская песня у Островского // Изв. по русскому языку и словесности [АН СССР], 2, кн. 1, 1929, с. 311).

В «Женитьбе» Гоголя, в речи Кочкарева: «Иван Кузьмич! Лапушка, милочка! Ну хочешь ли, я стану на колени перед тобой?» (д. 2, явл. 16).

И. Г. Прыжов в своей брошюре «26 московских пророков, юродивых, дур и дураков» (1865) так рассказывал о Петре Устюжском: «Петруша особенно любит хорошие соты, сдобные, сладкие пироги, цветочный чай, моченые яблоки, варенье всех сортов, зернистую икру, блины, яичницу и молодых горничных, которых называет вербочками, малиновками, пеночками, кинареечками, лапушками» (с. 56).

(Виноградов В. В. Семнадцатитомный академический словарь современного русского литературного языка и его значение для советского языкознания // Вопросы языкознания. 1966. № 6, с. 15–16).

Личина. [...] угасание значения слова далеко не всегда приводит к исчезновению всех относящихся сюда контекстов его употребления. Очень часто сохраняются осколки старого значения или архаического выражения в двух-трех фразеологических сочетаниях. Например, слово личина в значении «маска» и переносном – «притворная, искусственно созданная видимость, обманчивая или обманная внешность» постепенно утрачивается в русском языке. Но это переносное значение еще теплится в двух-трех выражениях и фразеологических оборотах: это – одна личина, под личиною чего-нибудь [«Прямой был век покорности и страха, Всё под личиною усердия к царю» (Грибоедов)], надеть личину кого-нибудь или чего-нибудь «прикидываться кем-нибудь"».

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 183).

Колея. Дмитриев в упрек литературному языку школы Смирдина и Полевого ставит особые формы фразообразования, которые возникали вследствие метафоризации повседневно-бытовых, иногда простонародных и профессиональных слов. Например, колея привычки, требовательный слог и т. п. (ср. у М. П. Погодина в «Исторических афоризмах» (Москва 1836): «Дюжинные люди волочатся спокойно по глубоким колеям привычки и давности» (61); у Н. И. Греча в «Черной женщине»: «Мало по малу беседа вошла в прежнюю колею» (3, 210). Впрочем, интересно, что некоторые из этих выражений, например переносное значение слова колея, уже имели широкое употребление у писателей-дворян.

Так, у кн. Вяземского: «Хорошо не затеивать новизны тем, коим незачем выходить из колеи и выпускать вдаль ум домовитый и ручной» (Полн. собр. соч., 1, 197); «Должно надеяться, что он (Пушкин) подарит нас образцовым опытом первой трагедии народной и вырвет ее из колеи, проведенной у нас Сумароковым не с легкой, а разве с тяжелой руки» («Кн. Вяземский и Пушкин об Озерове» – см. Майков Л., Пушкин, СПб., 1899, с. 270); у А. Бестужева-Марлинского: «Жуковский и Пушкин... при жизни своей увлекли в свою колею тысячи» (Полн. собр. соч., 1840, 11, 287); из письма П. В. Киреевского от 3 июня 1834 года: «Я попал, наконец, на свою колею и не возвращусь оттуда с пустыми руками» (Письма, 1905, с. 33) и т. д. (Ср. у Державина: «Мир в общей колее течет» (Идолопоклонство, 1810); у С. Т. Аксакова: «Жизнь постоянно бежит по колее своей» (Семейная хроника); у Лермонтова: «Я, несмотря на то, что посмеялся над нашими предками и их услужливой астрономией, попал невольно в их колею (Фаталист) и др. под.).

(Виноградов. Язык Пушкина, с. 326).

Коленца делать, комедь ломать, не замай. М. А. Дмитриев в книге «Князь И. М. Долгорукой и его сочинения» (М., 1863) рисует с классово-дворянской точки зрения очень яркую картину языковой культуры, лингвистических вкусов и господствовавших речевых навыков русского дворянского общества последней четверти XVIII в., периода царствования Екатерины и Павла. М. А. Дмитриев пишет о «неизъяснимом удовольствии», которое находил И. М. Долгорукий в своих шутках и поговорках: «У него были даже особые слова и выражения, которые понимали только те, которые привыкли к его балагурству. Например, вместо «играть на театре», он говорил, как говорится в простом народе о балаганах: «комедь ломать!». Прыжки с разными телодвижениями он называл «коленца делать». Забавляться, шутить, веселиться – это было на его языке «дрянь делать...» Иногда говорил он важно и плавно; иногда любил употреблять самые простонародные слова, которые встречаются и в стихах его, например: ”и скука сердца не замай“, вместо ”не трогай“» (с. 152–153).

(Из наблюдений над языком и стилем И. И. Дмитриева // Виноградов. Избр. тр.: Язык и стиль русских писателей, с. 38).

Искусство, искус. Хотя в предисловии к пятому тому семнадцатитомного Словаря было выражено стремление редакции к более четкому раскрытию исторической перспективы при определении значений слова, это стремление чаще всего не находит своего полного и убедительного воплощения. Например, в слове искусство отыскиваются три значения, и показываются они в такой последовательности: 1) «творческое отражение, воспроизведение действительности в художественных образах» (цитаты из Гоголя, Чернышевского и Ферсмана); 2) «отрасль творческой художественной деятельности» и 3) «умение, мастерство, необходимое для ведения какого-либо дела» (5, с. 470). Здесь возбуждает сомнение и последовательность расположения значений и формулировка исходного, первого значения, основанного на поэтической системе реализма. Историко-лексикографические справки, указывающие на «Лексикон» Поликарпова 1704 г., на «Вейсманнов Лексикон» 1731 г. и на «Российский Целлариус» 1771 г., противоречат семантическому раскрытию предполагаемой или предлагаемой истории значений слова искусство. Характерно, что в «Словаре языка Пушкина» (2, с. 241–242) употребление слова искусство в значении «система приемов, методов в какой-либо практической деятельности» отмечено 52 раза, а в значении «художественное творчество» – 21 раз; вообще же оно встречается 107 раз. Возникает вопрос, можно ли первое значение слова искусство, выдвигаемое семнадцатитомным Словарем в качестве исходного, применить к такому общеизвестному месту из пушкинской трагедии «Моцарт и Сальери»:

Когда бы все так чувствовали силу

Гармонии! Но нет: тогда б не мог

И мир существовать; никто б не стал

Заботиться о нуждах низкой жизни;

Все предались бы вольному искусству.

Вот некоторые материалы для семантической истории слова искусство.

Морфологические критерии распознавания и выделения древнеславянизмов нередко вступают в конфликт с семантическими, внутренними, формами слова. Несмотря на то, что слово может быть этимологически разложено на древнеславянские морфологические элементы, несмотря на то, что оно носит печать книжности и история его употребления в прошлом тесно связана со стилями книжно-славянской речи, все же квалификация его как старославянизма, славянизма или церковнославянизма может быть грубым историческим анахронизмом. Ко многим словам этого типа скорее приложимо название западноевропеизма на древнеславянской основе.

Слово искусство не отмечено в памятниках древнерусского языка (см.: Срезневский, 1). Но гнездо родственных ему образований восходит, по-видимому, к старославянскому языку. Например, выражение искусы творити встречается в Договоре Олега 912 г., искусы дѣяти – πειράξες указано В. М. Истриным в «Хронике Георгия Амартола» (3, с. 14).

Искус в значении «опыт» было широко употребительно в языке древнерусской письменности.

В договоре с греками 945 г. слово искусъ употреблено в значении «истязания, пытки» («аще кто от крестьянъ или от Руси мученьа образомъ искусъ творить». 74); ср. греч. πεĩρα. Не очень точно и достоверно история значений слов и
скус и иску́с воспроизведены в нашем Словаре (5, с. 466–467).

Ф. И. Буслаев писал: «...вкус и искусство (ис-кус-ство) происходят от одного корня кусити (санскр. куш – experiri). С понятием искусства соединяется мысль об обмане, прельщении, что видно из родственных с ним слов: искусить, искуситель, искушение» (Буслаев Ф. И. О преподавании отечественного языка, Л., 1941, с. 176).

Однако это этимологическое толкование слова искусство не соответствует его семантической истории.

Дело в том, что слово искусство создавалось хотя и посредством сцепления книжнославянских морфем, но на совершенно другой семантической и культурно-исторической почве.

В русском литературном языке оно появилось не раньше второй половины XVII в. В русском лексиконе Петровского времени (библ. Акад. наук) слово экспериенциа (лат. experientia, польск. eksperjencja) («опыт, испытание») поясняется при помощи слова искусство (Смирнов, Зап. влияние, с. 346).

Таким образом, слово искусство возникает не без влияния латинского языка как языка западноевропейской науки и философии (до создания научных языков в странах Западной Европы на национальной основе). У Антиоха Кантемира в примечаниях к переводу сочинения Фонтенелла «Разговоры о множестве миров» (1730): «Экспериэнциа. «Искус, искусство, знание, полученное через частое повторение какого действа"». Ср. в легенде о папе Григории по списку XVIII в.: «Был я в том монастыре, и не захотел в том монастыре жить и пожаловал себе (в) воинском искусстве опробовать» (Гудзий Н. К. К истории легенды о папе Григории // Изв. ОРЯС, 19 (1914), 4, 1915, с. 251).

Последующая семантическая история слова искусство в русском литературном языке XVIII и XIX вв. определяется не только углублением и дифференциацией его значений – применительно к разным сферам труда и творчества, но и меняющимися формами его соотношений с многочисленными кругами связанных с ним слов и лексических рядов: искусный, искуситься и т. п., художество, мастерство и др. под.

(Виноградов В. В. Семнадцатитомный академический словарь современного русского литературного языка и его значение для советского языкознания // Вопросы языкознания. 1966, № 6, с. 12–13).

Исподтишка, под тишком, тишком. Грамматический строй наречий, как и всех других категорий, складывается и изменяется в тесной связи с социальной историей словаря, со сменой семантических систем. Так, уже процесс вымирания какого-нибудь существительного, сопровождающийся консервированием отдельных его форм в определенных фразеологических контекстах или синтаксических конструкциях, ведет к адвербиальному переосмыслению остатков (дотла, пойти прахом, на попятный, встать на дыбы, с норовом, под мухой и т. п.).

(Ср. современную наречную форму исподтишка и такие выражения в литературном языке XVIII и первой половины XIX в., как под тишком. Например, в «Душеньке» Богдановича:

Но только по утру приметили амуры,

Что нимфы меж собой смеялись под тишком.

Ср. также:

Во храм вошла тишком...)

(Виноградов. Русск. язык, с. 383).