Маз, мазать, примазать. [...] изменение чужого слова под влиянием русского омонима наблюдаем в игрецком вражении маз, мазу в значении «прибавка в ставке игрока, дающая право на долю в выигрыше». Источником этого слова является французское таssе, подвергшееся влиянию русского глагола мазать (ср. примазать). В соответствии с этим глагол мазать обнаруживает тенденцию к распаду на омонимы. В него вмещаются значения: 1) покрывать жидким или жирным; 2) пачкать; 3) неумело рисовать; 4) плохо делать что-н. Обособленно: мазать – держать мазу при игре.

Примазаться также связано с мазать (т. е. подлипать или прилипать к выгодному делу, вклеиваться в круг нужных, т. е. выгодных людей), но, вместе с тем, оно ведет и к фр. masse «куча, множество», русск. картежн. маз. Здесь произошла контаминация, возникло скрещение разноязычных омонимов. На основе семантического взаимодействия их получилось значение «присоединяться к ставке другого игрока, сделать надбавку к заявленной другим сумме ставки». Это слияние омонимов осуществилось уже во второй половине XVIII века (см.: Преображенский, с. 502).

(Виноградов В. В. К изучению вопросов омонимии // Slawisch-deutsche Wechselbeziehungen in Sprache, Literatur und Kultur. Berlin: Verlag Academie, 1969, с. 280).

Концовка [...] слово концовка связано с профессиональной терминологией работников печати. В типографском деле оно и теперь обозначает рисунок, графическое украшение в конце рукописи, книги или в конце главы, раздела. Слово концовка образовано от прилагательного концо́вый или концево́й с помощью суффикса -ка (ср. разговорные столовка, вишневка, открытка и т. п.). Этот тип словообразования приобретает особую продуктивность в русском литературном языке с 60-х годов XIX в.

Слово концовка в русском языке (ср. польск. koncówka и чеш. koncovka) возникло не ранее последней четверти XIX в. (Впервые оно зарегистрировано в словаре Грота– Шахматова, 1913, т. 4, вып. 7, с. 1923; ср.: словарь Ушакова, 1, с. 1456). В начале XX в. это слово расширило свои значения: оно было перенесено в область литературной и музыкальной терминологии (концовка стихотворения, концовка романса). Словом концовка стала называться заключительная часть какого-нибудь произведения. Например, в книге либерального критика А. А. Измайлова «Помрачение божков и новые кумиры» (М., 1910): «Тургенев и Гончаров, Толстой и Достоевский довели до предельного совершенства реалистический гоголевский и пушкинский рассказ. За ними черта, точка, завершительная концовка».

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 164).

В архиве сохранился более полный текст заметки, посвященной слову концовка: «Лексика, терминология разных профессий и специальностей обнаруживает резкие различия в господствующих типах словообразовательных моделей и находится на разных ступенях близости к книжному языку. Поэтому-то различные профессиональные выражения, включаясь в лексический строй литературного языка, проникают в разные, иногда очень далекие один от другого стили литературной речи и подвергаются разным семантическим преобразованиям.

Слово концовка возникло в профессиональном диалекте работников печати. В типографском деле оно и теперь обозначает рисунок, графическое украшение в конце рукописи, книги или в конце главы, раздела (см.: Ушаков, 1, с. 1456). Профессионально-разговорное происхождение слова обнаруживается и в его морфологическом облике. Концовка представляет собою предметное образование от прилагательного концо́вый или концево́й с помощью суффикса -ка (ср. разговорные столовка, вишневка, перцовка [открытка]). Этот тип словообразования приобрел особенную продуктивность с 60-х годов XIX в.

Слово концовка не зарегистрировано ни одним толковым словарем до Академического словаря русского языка, относящегося к началу нашего века, даже словарем В. И. Даля. В словаре Грота–Шахматова (1913, т. 4, вып. 7, с. 1923), находим: ”Концовка, и, ж. (ср. польск. koncówka и чешcк. koncovka «окончание, последний слог»). Типогр. Черта, иногда с украшениями, при конце статьи или книги; заставка“. Очень хороший рисовальщик также г. Я., и приходится пожалеть, что большую часть своего труда он отдает мелким заставкам и концовкам, когда мог бы дать нечто покрупнее (Мамонтов С. Русское слово, 1910, № 88). Ср. концовая строка – последняя перед новым абзацем (Богданов И. Наборно-типографское дело, 56, 2-е изд.).

Слово концовка возникло в последней четверти XIX в. В конце XIX – начале XX в. оно расширило свои значения, будучи перенесено в область литературной и музыкальной терминологии (ср. концовка стихотворения, концовка романса). Словом концовка стали обозначаться вообще завершение чего-нибудь или заключительная часть какого-нибудь сочинения, произведения. Например, в книге [либерального критика] А. А. Измайлова «Помрачение божков и новые кумиры»: «Тургенев и Гончаров, Толстой и Достоевский довели до предельного совершенства реалистический гоголевский и пушкинский рассказ. За ними – черта, точка, завершительная концовка» (М., 1910, с. 45). – Л. А.

Конкретный. В качестве недавно введенных «неправильных галлицизмов» [в книге Н. Г. «Неправильности в современном разговорном, письменном и книжном русском языке» (1890) – Л. А.] отмечены такие слова: (...) конкретный (concret – «слово отчасти логическое, отчасти философское, но в русском литературном языке не подлежащее употреблению») (15), констатировать (галлицизм... весьма часто употребляемый) (15), консервативный (по-русски... охранительный, или сохранительный) (15), максимальный и минимальный (16), массовый («с французского слова masse, en masse, употребляется в смысле громадный, скученный, что совершенно неправильно») (16), пенсион («с французского pension, по-русски – пенсия») (18), сервировать (19), рационально, регулировать (16), традиция, традиционный (20), фон (21) и др. под.

[По поводу слова конкретный следует сноска. – Л. А.]: Слово конкретный начало употребляться в 30-х годах. Так, Белинский в рецензии на «Уголино» Полевого (1838) писал: «Конкретность производится от конкретный, а конкретный происходит от латинского concresco – срастаюсь. Это слово принадлежит новейшей философии и имеет обширное значение. Здесь мы употребляем его как выражение органического единства идеи с формой. Конкретно то, в чем идея проникла форму, а форма выразила идею... Другими словами, конкретность есть то таинственное, неразрывное и необходимое слияние идеи с формой, которое образует собой жизнь всего и без которого ничего не может жить... Конкретности противопоставляется отвлеченность, которая в искусстве существует как аллегория» (Белинский, 1906, ч. 1, с. 710).

(Виноградов. Очерки, с. 397–398).

Кривляние, кривляться. В письме [Н. М. Карамзина. – Л. А.] к другу о сельском празднике и свадьбе есть косвенное обращение к некоему Л*: «Я не намерен писать трактата о пляске, но могу сообщить любезному Л* некоторые идеи касательно его предмета, в надежде, что он употребит их в сочиненной им глубокомысленной истории кривляний рода человеческого...» У Карамзина в «Письмах русского путешественника» под Л* всегда разумеется известный немецкий поэт Якоб Ленц, трагически окончивший свою бурную жизнь в Москве в 1792 году. Если статья «Сельский праздник и свадьба» принадлежит Карамзину, то и здесь следует Л* расшифровать как Ленц. Известно, что друг Карамзина А. А. Петров (предполагаемый адресат письма из деревни) был в очень близких, тесных отношениях с Ленцем (ср., например, Неизданные отрывки из писем А. А. Петрова к Н. М. Карамзину // Русск. архив, 1866, с. 1760–1761). Сам Карамзин восторженно отзывался о «пиитических идеях» психически больного Ленца: «в самом сумасшествии он удивлял нас иногда своими пиитическими идеями» (Письма русского путешественника // Карамзин, Соч., 1848, т. 2, с. 10). Многочисленные, написанные в Москве проекты и сочинения Ленца мало исследованы (см.: Розанов М. Н. Поэт периода «буйных стремлений»: Якоб Ленц, его жизнь и произведения. М., 1901, с. 471). Однако несомненно (это можно судить и по переписке Карамзина с Лафатером, и по письму Лафатера к самому Ленцу), что Ленц и в Москве занимался физиономическими наблюдениями и свои «силуэты» отсылал даже Лафатеру (там же, с. 483–484). Никаких сведений о сочиненной Ленцем истории кривляний рода человеческого до нас не дошло. Слово – кривляние в русском литературном языке конца XVIII века имело два значения: 1) ужимки, склонность к странным и смешным телодвижениям, ломанье; 2) гримаса. В «Словаре Академии Российской» слово кривляние объясняется как: «действие кривляющегося», а глагол кривляться истолковывается так: «Гнуться, ломаться; делать кривлянием разные ужимки, кривить члены. Странно на него смотреть, как кривляется» (сл. АР 1814, ч. 3, с. 408).

(Виноградов. Проблема авторства, с. 349).

Кривотолк. В «Словаре Академии Российской» кривотолк объясняется как обозначение лица: «тот, кто некоторые уставы или предания по заблуждению или с умысла толкует несогласно с истинным смыслом» (1814, ч. 3, с. 411). То же значение указано в словаре 1847 г. (2, с. 222). Значение «вздорное или неправое суждение» впервые отмечено словарем Даля. Ср. у Пушкина в «Евгении Онегине»:

Иди же к невским берегам,

Новорожденное творенье!

И заслужи мне славы дань,

Кривые толки, шум и брань!

Но ср. у О. Сомова в «Обозрении российской словесности» о «Литературной газете»: «доброе мнение публики было для нее лучшим ответом на все привязки и кривотолки недоброжелательства и зависти» (Сев. цветы на 1831, СПб., 1830, с. 23).

(Виноградов. О языке худож. лит., с. 289).

Кристалл, хрусталь. Созвучие слов и морфологических элементов определяет пути «народной этимологии». Звуковое подобие часто является опорой переосмысления и морфологического переоформления чужого, этимологически неясного слова. Например, греческ. κρουσταλλί (из κρουσταλλίον, κρύσταλλος лед, прозрачный камень) переходит сначала в древнерусский язык в виде кроусталь (crystallus). Эта форма слова и употребляется в древне-русском языке XI–XIII вв. Так – в «Парамейнике» 1271 г. Но по созвучию с звукоподражательными хруст, хрустеть, хрусткий, по законам контаминации, это слово быстро видоизменяется в хрусталь (ср. в «Сказании о Борисе и Глебе» XII в. (Соболевский, Лекции, с. 143 и след.), в «Парамейнике 1378 г.», л. 80 (Фасмер, Греко-слав. этюды, т. 3, с. 102), хрустальный в значении: «стеклянный» в «Палее» 1406 г., л. 46: хрустальнъ) (Vasmer M. Russisches etymologisches Wörterbuch. Heidelberg, 1958, Bd. 3, S. 274). Не подлежит сомнению, что это звуковое изменение слова отразилось и на его семантической судьбе. Трудно с полной уверенностью ответить на вопрос, были ли в древнерусском литературном языке крусталь и хрусталь формами одного слова или разными словами. Слова хрусталь, хрустальный обособились от интернациональной, паневропейской эволюции слова crystallus, которое затем снова перешло в русский язык XVIII в. в форме «кристал» через немецкое посредство (немец. Kristall); ср. прил. кристаллический. Значения слов хрусталь и кристалл в русском литературном языке XIX в. резко дифференцированы. Со словом кристал, проникшим уже в поэтический стиль XVIII в., сочетаются два значения: 1. Твердое неорганическое тело, принявшее форму симметричного многоугольника. Кристаллы соли, меди, сланца и т. п. 2. перен. Прозрачное, чистое вещество (поэтич.)

В кристале зыбких вод

(Пушкин).

Употребление слова хрусталь в том же значении, что и кристалл, было возможно до начала XIX в. Ср. в словаре 1847 г.: «Хрусталь, я, с. м. 1. То же что кристалл, 2. Самое чистое, белое стекло.

Фарфор и бронза на столе,

И чувств изнеженных отрада,

Духи в граненном хрустале

(Пушкин).

«Горный хрусталь – минерал; самый чистый, прозрачный и бесцветный кварц» (cл. 1867–1868, 4, с. 869). Бытовому названию горный хрусталь и теперь еще соответствует в минералогии термин – горный кристалл. Таким образом, слабая нить этимологии, связывающая слова – хрусталь и кристалл, здесь еще осталась не совсем порванной. Эти слова сближались как синонимы.

Слово хрусталь в древнерусском языке употреблялось преимущественно в значениях: 1. Горный хрусталь и 2. Стекло высокого сорта, обладающее особым блеском и способностью сильно преломлять свет. Например, в «Хождении Афанасия Никитина»: Около его родится каменье драгое... да хрусталь (338); в «Духовной Вас. Дм.» 1423 г.: кубок хрустальный; в «Канск. приб. Бор. Фед. Год.» 1589 г.: 8 пугвиц хрустальных (Срезневский, 3, с. 1408).

В этом случае речь идет о функционально-фонетической и семантической дифференциации одного и того же (с этимологической точки зрения) заимствованного слова, однако в исторически разобщенных и национально разграниченных контекстах и условиях его русской жизни.

(Виноградов В. В. К изучению вопросов омонимии // Slawisch-deutsche Wechselbeziehungen in Sprache, Literatur und Kultur. Berlin: Verlag Academie 1969, с. 272–274).

Кромсать, кромшить. Глагол кромшить, встречающийся в статье «Сельский праздник и свадьба» [Моск. журн., ч. 1, кн. 3, с. 282–398. – Л. А.], не отмечен в словарях Академии Российской. Здесь приводится лишь синонимичное слово – кромсать («крошить, резать в куски как ни попало») и квалифицируется как простонародное (cл. АР 1814, ч. 3, с. 424). Однако уже в словаре 1847 г (2, с. 225) нашли себе место оба глагола – кромсать и кромшить, и притом без всякой стилистической пометы. Слово кромшить не менее употребительное, определяется через посредство кромсать («Кромшить... искромшить, гл. д. То же, что кромсать»). В один ряд ставятся эти глаголы и ”Толковым словарем“ В. И. Даля (2, с. 201): «Кромсать или кромшить что, резать, стричь; крошить как ни попало; чакрыжить, комсать». В «Словаре русского языка», составленном Вторым отделением Имп. Акад. наук (редакция Д. К. Зеленина, 1912, т. 4, вып. 4, с. 3000), глагол кромшить не сопровождается никакими литературными цитатами, а его областное употребление иллюстрируется лишь ссылкой на вологодский говор и примером из него. Однако, как видно из лексикографических материалов, нет никаких оснований утверждать, что слово кромшить было несвойственно говорам южновеликорусского наречия.

(Виноградов. Проблема авторства, с. 361).

Крушец, крушцовый. Своеобразие славянофильской позиции [...] состояло в литературно-языковом обосновании протеста против варваризмов. Заимствованные слова отвергаются, потому что они лишены «внутренней формы» и, следовательно, бедны содержанием. Таким образом отрицается в принципе семантический диссонанс, вносимый варваризмами в систему связи понятий славяно-русского языка.

(Ср. замечание в «Дневнике» В. К. Кюхельбекера: «Я узнал тут очень хорошее, мне незнакомое русское слово крушец – «металл»; особенно прилагательное от него: крушцовый можно бы предпочесть длинному, вялому и противному свойству русского языка прилагательному – металлический».

(Виноградов. Язык Пушкина, с. 246).

Куликать, клюкать, наклюкаться, клюнуть. Для обозначения опьянения, состояния навеселе в разговорно-фамильярном стиле употребляется глагол клюкать – клюкнуть; ср. наклюкаться. Это – областное народное слово, по-видимому, особенно широко употреблявшееся в южновеликорусских говорах (курск., орловск., тульск.).

Оно вошло в литературный язык в 30–40-е годы, вытеснивши старое – куликать, которым, по преимуществу, пользовались в обиходном языке XVIII столетия.

У Ф. М. Достоевского в «Двойнике» (1846): «Ну, клюкнул, мерзавец, маленько... На гривенник что ли клюкнул?» У А. Ф. Писемского в рассказе «Виновата ли она?»:

«Н. К. и П. возвратились. –Они, вероятно, еще клюкнули». У М. Е. Салтыкова-Щедрина в «Благонамеренных речах»: «Верно уж клюкнул?» – «Виноват-с...». У Я. Полонского в стихотворении «Кузнечик-музыкант»:

...К счастью, гуляка

Был в харчевне, клюкнул и, краснее рака,

постучался к другу.

(Сл. Грота–Шахматова, т. 4, вып. 4, с. 1109).

Клюкать – в этом переносном значении (ср. у Лейкина: «Однако, как вы расположены сегодня вино-то клюкать!?» – покачала головой (девушка). – «Случай исключительный!») (Петерб. Газ., 1910, № 110) – ответвилось от народно-областного слова клюкать со значением: «клевать, бить, постукивать клювом», в севернорусских говорах: «слегка ударять по чему-нибудь топором».

Ср. у Глеба Успенского в «Очерках переходного времени»: «Клюкает что-то слегка, как кузнечик, в колесах пролетки».

Полную семантическую параллель к такому словоупотреблению представляет клюнуть в значении «выпить».

Например, у Капниста в «Ябеде»:

И что не клюнувши и чарки и другой,

В суд ни один из них не ступит и ногой.

Ср. у А. И. Левитова в очерках «Московские комнаты снебилью»: «Мы, как говорят русские мужики, клюнем безделицу». У П. Д. Боборыкина в «Перевале»: «Иван Кузьмич и теперь уже клюнул. Его узнать нельзя».

(О связях истории русского литературного языка с исторической диалектологией // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 212–213).