Кичиться, кычение. Лексико-стилистический анализ и исследованная сфера употребления слова убеждают в том, что глагол кичиться (так же, как и отглагольное существительное кычение) является старославянизмом.

Уже в XIII веке кычение относилось к «неудобь познаваемым речем» (Срезневский, т. 1, с. 1419). «Кычение, высокорѣчiе славы ради» (Калайдович К. Памятники Росс. словесности XII в. М., 1821). Ср. в «Лексисе» Лаврентия Зизания: «Кичение – «надутость"» (Сахаров, т. 2).

(Основные проблемы изучения образования и развития древнерусского литературного языка // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 100).

Кичка, кокошник, сарафан, сорока. [По поводу древнерусских свадебных обрядов В. В. Виноградов пишет:] Описания многих старинных свадеб были изданы Н. И. Новиковым в XIII томе «Древней Российской Вивлиофики» (1775). Позднее Г. Успенский в свой «Опыт повествования о древностях русских» (Харьков, 1811–1812, ч. 1–2) включил и главу о браках и супружествах. Интересовались не только обрядами крестьянских свадеб, но и обстановкой, одеждой. В частности, привлекали внимание многих писателей этнографические черты женского наряда, как, например, высокие кички, сарафан и т. п.

Слово кичка как название головного убора женщины-крестьянки встречается в произведениях русской художественной литературы первых десятилетий XIX века чаще, чем все другие этнографические термины этого рода (например, сорока и даже – кокошник). У Жуковского, у Пушкина (ср. в стихотворении «Всеволожскому»: «В почтенной кичке, шушуне, Москва – премилая старушка»); у Гоголя (в «Мертвых душах»: «кички у женщин были все в золоте»); у Тургенева (в описании орловских крестьян; например, в рассказе «Собака»: «баба в кичке необыкновенных размеров» и др. под.), у А. К. Толстого и других писателей кичка является одной из типичных примет крестьянки, крестьянского женского наряда (см. сл. Грота–Шахматова, 1906–1907, т. 4, с. 897–898). Д. К. Зеленин склонен считать кичку скорее южновеликорусским головным убором (Zelenin Dm. Russische (ostslavische) Volkskunde. – Berlin und Leipzig, 1927, S. 230). В своей книге «Великорусские говоры» Д. К. Зеленин так характеризует местные различия в костюме великорусской крестьянки: «По костюму великоруссы делятся на две большие половины – точно так же, как они делятся по языку и жилищу: север и юг. Главная отличительная черта южного костюма – женская понева, северного – сарафан. Что до головных женских уборов, которым этнографы придают обычно очень большое значение, в них далеко нет той правильности... Впрочем, некоторая правильность намечается и тут: поневе сопутствует чаще рогатая кичка (с сорокой и другими принадлежностями), сарафану – кокошник с его видоизменениями и суррогатами (будничная замена кокошника – повойник, почепешник и др., а также простой головной платок)» (Зеленин Д. К. Великорусские говоры с неорганическим и непереходным смягчением задненебных согласных..., СПб., 1913, с. 54). Распространение сарафана шло не только с севера, но через Москву и чрез барскую дворню.

(Виноградов. Проблема авторства, с. 359–360).

Клеть, клетка. Наряду с процессом обогащения основного словарного фонда, между прочим и за счет народно-областной лексики, наряду с процессом образования новых идущих от него словарных групп – протекают и процессы иного характера, состоящие в утрате, исчезновении слов основного словарного фонда, в перемещении их, так сказать, на периферию словарного состава. Трудно сомневаться в том, что такие слова, как клеть (ср. совр. клетка), входили в основной словарный фонд русского языка, вероятно, вплоть до XVIII в. (ср. параллели из других славянских языков в «Этимологическом словаре» А. Преображенского (1, с. 318); Berneker E. Slavisches etymologisches Wörterbuch. Auft. 2. Heidelberg, 1924, S. 517–518; ср. примеры из древнерусских памятников у И. И. Срезневского (1, с. 1227). Во всяком случае в «Словаре на шести языках, российском, греческом, латинском, французском, немецком и английском, изданном в пользу учащихся российского юношества» (СПб., 1763), находим следующий перечень слов в разделе (XVIII) «О зданиях»: здание, город (град), ворота (врата), рогатка, или подъемная решетка (в городских воротах), башня, крепость, замок, дом, царские палаты, клеть, шалаш, труба и т. д. (с. 128).

Слово клетка постепенно деэтимологизируется, отрывается от слова клеть и, обрастая новыми значениями, входит в основной словарный фонд национального русского языка.

(О некоторых вопросах русской исторической лексикологии // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 80–81).

Клуб. Из того факта, что язык представляет собой ряды в синхронном плане не всегда достаточно ясно и точно объединенных и согласованных, внутренне слитных напластований, вытекает историчность и традиционность многих типов и систем словесных сцеплений и группировок в современной лексике. Например, клуб (англ. club) и клуб «шарообразная масса» являются омонимами и в силу несоединимости, разобщенности значений, т. е. отчасти в силу разной этимологии, и в силу резкой разницы образуемых ими словопроизводных «гнезд» (ср. клубный, устар. клубмэн и клубить, клубиться, но клубок – обособилось), и в силу далекости фразеологических связей (ср. рабочий клуб, заводской клуб и устар. английский клуб, с одной стороны, и с другой: клубы дыма, валить, нестись клубами и т. п.), и в силу несовпадения грамматических форм (клу́бов, клу́бами и т. п., но клуб
ы , клубо́в, клуба́м и т. п.). Большая часть этих различий унаследована от прошлого и в своих противопоставлениях установилась вскоре после освоения русским языком английского слова club (клуб), т. е. около полутораста лет тому назад.

(Об омонимии в русской лексикографической традиции // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 292).

Когти. Изучение образного применения слова особенно важно для полного и широкого воспроизведения истории так называемых фразеологически связанных значений, для понимания их генезиса. Например, слово когти в русской литературе начала XIX в. употреблялось как образ хищнического насилия, цепкого и мучительного властвования. Оно повлекло за собой в круг переносного употребления многочисленную группу слов и фраз. Когтями образно наделяются в русской художественной литературе болезнь, смерть, нищета, тоска, горе и горестные чувства (например, горькое воспоминание), изуверство, фанатизм, ложь, разврат и другие отрицательные, но стихийные страсти, эмоции и явления.

В связи с этим развивается такая фразеология: «...Смерти в когти попадешь, и не думая о ней!» (Д. Давыдов, Песня); или у Марлинского: «Бедный, добрый друг, – для того ли выпустила она (смерть. – В. В.) тебя из когтей своих, чтобы похитить после удачи» (Наезды); или: «Смерть впустила в него когти свои» (Латник). У Гоголя в «Невском проспекте»: «Разврат распустил над нею страшные свои когти»; у Лермонтова в стихотворении «Ночь»: «Воспоминание в меня впилось когтями»; у А. К. Толстого в романе «Князь Серебряный»: «Отчаяние схватывало его как железными когтями»; у Тургенева в «Накануне»: «Я видела тебя в когтях смерти, без памяти»; у Чехова в «Крыжовнике»: «Как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда – болезнь, бедность, потери».

На почве этой фразеологии, даже если бы она получила широкое распространение за пределами художественной литературы и риторической публицистики, едва ли могло сложиться у слова когти переносное, фразеологически связанное значение (когти чего-нибудь – «губительная власть чего-нибудь», «терзающая сила чего-нибудь»). Образ, возникающий на базе предметно-конкретного слова, при наличии опорного прямого номинативного значения, обычно не стирается и не погасает. Сохранение яркой образности в этом случае – симптом того, что новое значение еще не выкристаллизовалось, не получило концентрации в самой смысловой структуре слова.

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 168–169).

Кодекс. [...] на основе расширения фразеологических связей у слова может сложиться новое значение. Такова, например, картина развития значений слова кодекс в русском литературном языке XIX в. В 20–40-е годы, когда перед русской передовой интеллигенцией встает с особенной остротой вопрос об общественно-политических убеждениях, слово кодекс из юридической терминологии переносится в сферу вопросов мировоззрения, жизненной морали и общественного поведения. Круг фразеологических связей у этого слова расширяется. Например, у Баратынского в «Цыганке»: «Развратных, своевольных правил Несчастный кодекс свой составил»; у Гончарова: кодекс сердечных дел («Обыкновенная история»), кодекс дружбы («Фрегат Паллада»); у Добролюбова: кодекс убеждений («Мишура»); у Салтыкова-Щедрина: кодекс житейской мудрости («Невинные рассказы»); у Достоевского: кодекс нравственности («Зимние заметки о летних впечатлениях»), кодекс приличий и т. п.

В связи с расширением контекстов употребления слова кодекс постепенно складывается то его фразеологически связанное значение, которое определяется в современных толковых словарях как «система, совокупность норм чего-нибудь – правил, привычек, убеждений» и т. д.

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 169).

Коленка, коленко. [...] южновеликорусским влиянием объясняется укрепление в русском литературном языке с 20–30-х гг. XIX в. уменьшительно-ласкательной формы женск. рода – коленка вместо старой севернорусской – коленко, господствовавшей до этого времени. Например, у Лермонтова: «Я уперся коленкой в дно» (Тамань); у Л. Толстого: «Князь Василий сидел в зале, на коленку упирая локоть» (Война и мир). Ср.: «Золотой луч солнца, скользнув мимо соломенной крыши, упадал на его коленко» (Лермонтов, Вадим). «Был ранен, матушка, и под коленком, и пуля так странно прошла, что коленка-то самого не тронула, а по жиле прохватила» (Гоголь, Женитьба). «Ланшин пододвинул коленком стол» (Тургенев, Дворянское гнездо). «Упаковывал, ухватив веревку и крепко упираясь коленком» (Фурманов, Мятеж). «В коленко взрывается злая сольца» (С. Кирсанов, Золушка).

(О связях истории русского литературного языка с исторической диалектологией // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 213–214).

Колея. Дмитриев в упрек литературному языку школы Смирдина и Полевого ставит особые формы фразообразования, которые возникали вследствие метафоризации повседневно-бытовых, иногда простонародных и профессиональных слов. Например, колея привычки, требовательный слог и т. п. (ср. у М. П. Погодина в «Исторических афоризмах» (Москва 1836): «Дюжинные люди волочатся спокойно по глубоким колеям привычки и давности» (61); у Н. И. Греча в «Черной женщине»: «Мало по малу беседа вошла в прежнюю колею» (3, 210). Впрочем, интересно, что некоторые из этих выражений, например переносное значение слова колея, уже имели широкое употребление у писателей-дворян.

Так, у кн. Вяземского: «Хорошо не затеивать новизны тем, коим незачем выходить из колеи и выпускать вдаль ум домовитый и ручной» (Полн. собр. соч., 1, 197); «Должно надеяться, что он (Пушкин) подарит нас образцовым опытом первой трагедии народной и вырвет ее из колеи, проведенной у нас Сумароковым не с легкой, а разве с тяжелой руки» («Кн. Вяземский и Пушкин об Озерове» – см. Майков Л., Пушкин, СПб., 1899, с. 270); у А. Бестужева-Марлинского: «Жуковский и Пушкин... при жизни своей увлекли в свою колею тысячи» (Полн. собр. соч., 1840, 11, 287); из письма П. В. Киреевского от 3 июня 1834 года: «Я попал, наконец, на свою колею и не возвращусь оттуда с пустыми руками» (Письма, 1905, с. 33) и т. д. (Ср. у Державина: «Мир в общей колее течет» (Идолопоклонство, 1810); у С. Т. Аксакова: «Жизнь постоянно бежит по колее своей» (Семейная хроника); у Лермонтова: «Я, несмотря на то, что посмеялся над нашими предками и их услужливой астрономией, попал невольно в их колею (Фаталист) и др. под.).

(Виноградов. Язык Пушкина, с. 326).

Злой, лихой. Стихотворения Пушкина до 1816–1817 годов отражают влияние Ден. Давыдова только в кругу гусарской военной тематики.... Ср. также переносы давыдовской фразеологии за круг военного быта:

Ты будешь Вакха жрец лихой...

С тобой тасуюсь без чинов...

(Ср. замечание кн. П. А. Вяземского в статье «О злоупотреблении слов»: «В Словаре Академии лихой и злой имеют невыгодное значение. В дополнениях к нему должны бы прибавить, что на языке офицерском имеют они совершенно иное. Посмотрите на молодого NN – чудо на лошади! Как лихо ездит и зло одевается!» (Вяземский 1878, 1, с. 279).

Ср. в стихотворении «К Ф. Ф. Юрьеву» (1819):

Здорово, рыцари лихие

Любви, свободы и вина.

(Виноградов. Стиль Пушкина, с. 158–159).