Идиома отличается от фразеологического единства тем, что слова, составляющие идиому, целиком или отчасти теряют в ней свои значения, свою лексическую самостоятельность и знаменательность. Например, в идиоме втереть очки многим хочется отождествить форму очки с соответствующим омонимом: очки – «прибор для глаз, корректирующий больное или слабое зрение». Однако такое осмысление, основанное на принципе так называемой «народной этимологии», было бы исторически неправильно и не соответствовало бы современному живому социально-языковому сознанию: для нас идиома втереть очки семантически не разлагается на составные элементы. По характеру своего отношения к вещам и понятиям, по своей номинативной функции идиомы сближаются со словами и отличаются от фраз⁷⁶.

Изучая лексический строй языка, необходимо понять принципы соотношений между предметными значениями слов и структурой быта, формами материальной культуры. Язык погружен в материальную действительность, отражая в своей семантике функциональные соотношения вещей, характеризующих ту или иную социальную среду. Вещи, действия, качества, обстоятельства, отношения функционально связаны между собою в единстве культуры (профессиональной, классовой, национальной и т. п.). Следовательно, вещи и действия, помимо своего прямого материального содержания, имеют исторически меняющиеся внутренние смысловые формы, обусловленные разным назначением их, разными видами связей и соотношений их в разных контекстах культуры. С различиями внутренних форм вещей и действий, с различиями их культурно-исторического смысла связаны различия в экспрессии их, в эмоциональном содержании, в их внушительности и выразительности, в их «стиле». Слово, обозначающее (Signifiant) ту или иную вещь и действие в данной среде, не может не отразить социального понимания структурных свойств того, что этим словом обозначается (signifié).

К. О. Эрдман указывает, что естественная целесообразность бытового восприятия заставляет приморских жителей относить кита к рыбам, не считаясь с научной классификацией видов и родов животных. «Какую пользу может дать этим людям слово, которое обозначает одновременно и кита, и мышь, и лошадь?» (Erdmann). Между тем, зоология, как известно, причисляет кита к млекопитающим.

При посредстве знакомой иллюстрации легко уяснить себе конкретные формы этих связей между вещами и их обозначениями. Вот пример, на который ссылался еще Ф.  И.  Буслаев, указывая, что в соответствующей социальной среде и жизненной обстановке такие слова, как песок (на Камчатке) или рык («на три рыка коровьих») могут обозначать меру пространства, а такие слова, как трава («бык по пятой траве»), упряжка, вода – меру времени⁷⁷.

Вода у приморских рыбаков, конечно, имеет совсем не то назначение и значение, что у представителей другой профессии – сельского и городского жителя. Изменения в характере морской воды, в ее движении, влияние на ход работы тут служат мерой времени, «формой времени». В соответствии с этим слово вода в языке рыбаков может обозначать определенный промежуток времени. Например, стоять целую воду значит у северновеликорусских поморских рыбаков: «стоять у яруса рыболовной снасти шесть часов, в течение всей малой воды (отлива) до большой воды (прилива), когда снимают пойманную рыбу» (Дуров, с. 155). Все это непосредственно отражается в семантическом строе слова вода.

И.  М. Дуров в своем «Опыте терминологического словаря рыболовного промысла Поморья» так определяет эти временные значения слова вода: «Вода, ы, ж. 1. Период времени (около 12 часов), в продолжение которого совершается морской прилив и отлив. Таким образом в сутках две воды. Замечая состояние воды во время прибрежных поездок, поморы определяют с достаточной верностью и употребленное на поездки время. На палой воды вышли, а туда на другой сухой стали, т. е. на поездку употребили 15 час.⁷⁸ Отсюда и продолжительность выезда в море на промыслы определяется выражениями: одна вода, две воды, на одну воду, на две воды и т. д.

2. Промежуток времени в 6 часов между приливом и отливом.

3. Время существования судна или промысловых орудий лова. Если, например, говорят: судно на пятой воды, судно трех вод, мережа по третьей воде, невод на седьмую воду, то это значит, что судно служит пятый год, три года, мережа – два года – третий, невод – шесть лет на седьмой» (с. 27). Ср. выражения: вода вечерняя, дневная, ночная, утренняя.

Это своеобразное профессионально-бытовое понимание функций воды, отразившись в значениях слова вода, ведет к появлению таких словосочетаний, которые в другой социально-языковой системе могут быть восприняты только как идиомы или фразовые единства. Например, знать воду (знать время прилива и ветров), на две воды (на сутки), от воды до воды (от прилива до отлива или от отлива до прилива в течение 12 часов). Так в связях слов отражаются функциональные соотношения между предметами, явлениями и событиями материальной действительности. Перенос фразы в иной профессиональный и культурно-бытовой контекст отрывает ее от того круга материальных отношений, в котором она находила себе непосредственное производственное и вещественное оправдание.

При этом реальное содержание вещи, действия, их конкретный состав необходимо отличать от социальной оценки их значения, от их идеологического и экспрессивного осмысления. Необходимость различения этих двух аспектов действительности особенно наглядно доказывается историей таких слов, идиом, фраз, которые, оторвавшись от своей первоначальной социальной почвы, удалившись от своих культурно-бытовых истоков, в то же время сохранили в себе, своих значениях следы идейно-общественной оценки вещей и действий, ранее обозначавшихся этими словами, идиомами. В таких случаях из-под слова, идиомы или фразы как бы вынута «вещь», с которой они раньше были тесно связаны, а семантической основой их развития стало лишь переносное социально-экспрессивное осмысление забытого реального действия или предмета. Чаще всего это смысловое изменение выражения связано с переходом его из одной социальной сферы в другую⁷⁹.

Система быта (в широком смысле этого слова), строй материальной культуры и формы понимания их различны у разных народов, у разных классов, у разных социальных групп, у разных слоев общества. Не только материальная структура вещей, их подбор, расположение и построение, но и их значения, их понимание изменяются в зависимости от социальной среды, от нации, класса, сословия, профессии. Поэтому открепление слова, фразы от вещи (к которой первоначально относилось данное словесное выражение) сопровождается коренной ломкой всего прежнего смыслового строя, фразы. Отрыв слова от вещи, действия происходит одновременно с врастанием этого слова в другой социально-бытовой и идеологический контекст. При этом иногда это – процесс вытеснения внутри слова (или фразы) одного содержания другим, т. е. процесс внутреннего смещения пластов значений, иногда же процесс раздвоения и, следовательно, разрастания социальных функций выражения, свидетельствующий о сопричастности его к двум разным социально-бытовым и стилистическим сферам.

Так, лексемы-идиомы отражают в своей истории социально-бытовую дифференциацию форм материальной и духовной культуры.

Шухардт утверждал, что «вещь существует вполне самостоятельно, слово – только в зависимости от вещи, иначе оно пустой звук. Этикетка на растении или на винной бутылке не может мне ничего сообщить, если она сдвинута с того места, где была прикреплена; растение же и вино даже без этикетки доступны полному познанию. Таким образом, по отношению к слову вещь первична и определенна, слово же связано с нею и вращается вокруг нее » (Н. Schuchardt – Brevier, s. 116). В этом рисунке соотношений вещи и слова сгущены археологические краски. Ведь не только слово прикреплено к вещи, но и вещь тянется к слову, чтобы найти в нем свое определение, свои границы и через него утвердить свои функции, свое положение в мире бытия и сознания.

Для истории идиом и фраз отсюда вытекает знаменательный вывод: процесс отрыва фраз от их вещевых корней нередко создает предметно-смысловую неразложимость словесного выражения, т. е. превращает фразу в идиому, в фразеологическое сращение, а этот процесс чаще всего связан с выходом фразы за пределы своего профессионального, производственного (в широком смысле этого слова) применения. Но такое семантическое расширение, распространение слова, фразы обусловлено как общественной ролью тех коллективов, тех социальных групп, в быт и бытие которых входили обозначавшиеся данным словесным выражением предмет, вещь или действие, так и смысловыми возможностями, скрытыми в самом языковом знаке.

Историко-лингвистический анализ идиомы втереть очки может дать яркие иллюстрации всех этих процессов⁸⁰. Для этого необходимо перенестись в обстановку быта шулеров-картежников начала XIX в. Это была заметно деклассированная профессиональная группа в буржуазном обществе той эпохи. Впрочем, она больше всего пополнялась представителями разорявшегося дворянства. «Производственная» атмосфера этой общественной группы, техника ее «работы» получила яркое изображение в российском сочинении: «Жизнь игрока, описанная им самим или открытые хитрости карточной игры» (М., т. 1, 1826; т. 2, 1827). Среди технических приемов шулерской игры, описанных в этой книге, внимание читателя, если он заинтересован выражением втирать очки, приковывается к тому приему, который был связан с производством и употреблением «липка». «Липок» производился посредством мази, составленной таким образом: «берется самого чистого свечного сала две части и лучшего белого воска одна часть, потом на серебряной ложке стапливается все вместе и употребляется для намазывания карт» (т. 2, 199). Получаются очковые карты. Их три типа: собственно очковые, пружинковые и порошковые. Для втирания очков интереснее всего порошковые карты. О них упоминает Пушкин в «Пиковой даме». Когда Томский рассказал историю чудесного выигрыша бабушки, узнавшей от Сен-Жермена тайну трех верных карт, молодые игроки сделали по поводу этого анекдота несколько замечаний.

«Случай», – сказал один из гостей.

«Сказка», – заметил Герман.

«Может статься, порошковые карты», – подхватил третий».

«Порошковые карты делаются так: берется, например, шестерка бубен, на том месте, где должно быть очко для составления семерки, помазывается некоторым несколько клейким составом, потом на сию карту накладывается другая какая-нибудь карта, на которой на том месте, где на первой карте надобно сделать очки, прорезано точно такое очко. В сей прорез насыпается для красных мастей красный порошок, а для черных черный. Сей порошок слегка прилипает к помазанному на карте месту, и когда нужно бывает сделать из семерки шестерку, то понтер, вскрывая карту, должен шаркнуть излишним очком по сукну и очко порошковое тотчас исчезает» (Жизнь игрока, т. 1, с. 55–56). Таким образом, очки можно было втирать и стирать. Ср. в романе Д. Н.  Бегичева «Семейство Холмских» (Москва, 1833, ч. 5, стр. 116): «Надобно решиться самому схватить фортуну, как говорят игроки, за тупей, т. е. самому играть наверное. Он слышал,.. что один... отважился поддеть известных и опытных игроков на самую простую шутку: стер с шестерки одно боковое очко, поставил темную с тем, что ежели выиграет четверка, показать карту с того бока, где стерто, а ежели шестерка, то, перевернув проворно карту, показать ее, зажав пальцем стертое очко».

В это действие, которое как шулерская уловка рассчитано было на выигрыш путем обмана, вкладывалось, помимо прямого профессионального содержания, и более общее значение. Процесс втирания очков – в этом смысле выражал идею сознательного искажения действительности – в интересах собственной выгоды. Втирать очки – это значило: «путем ловких ухищрений изменять действительность, представляя, показывая ее в нужном для выигрыша, для достижения преимуществ освещении». Втирание очков в шулерской среде, конечно, было насыщено яркой экспрессивностью как блестящий технический прием, обеспечивающий удачу. Можно сказать, что втирание очков было с известной точки зрения выразительным символом идеи целесообразного, ловкого одурачивания посредством подделки, фальсификации фактов. Понятно, что эти побочные смысловые оттенки и эта экспрессия передаются и самому названию действия и делают это значение фразы втирать очки гораздо более типическим, выразительным и широким, чем его узкопрофессиональное применение. Нельзя забывать, что обычно сквозь призму терминов производства происходит и общий процесс осмысления действительности. Таково семантическое движение фразы втереть очки.

Отрываясь от своей производственной основы, это выражение теряло функцию прямого указания на конкретное действие. Оно постепенно переставало быть сочетанием слов, в котором легко различить реальные значения обоих слагаемых (втереть и очки), оно становилось идиомой.

Наблюдения над характером и условиями приспособления этой фразы к тем социально-языковым системам, через которые она проходила, составляют особый круг изучения, определяемый вопросами уже не столько о структуре быта, сколько о структуре самого языка, как формы и орудия культурного творчества, о взаимодействии разных лексических систем. Достаточно указать на то, что фраза – втирать очки, выйдя за границы картежного арго, уже не могла быть номинативно осмыслена в своем составе. Она становилась образным, идиоматическим выражением одного целостного значения. В плоскости общелитературного языка не вполне поддавалась объяснению и морфологическая структура этой идиомы. Легко понять реальное содержание глагола втирать – втереть. Но что такое очки? Слово очки от очко в значении цифрового показателя игральной карты выражало, главным образом, количественные отношения, счет. Поэтому форма им. п. мн. ч. очки, обозначавшая идею неопределенной множественности, некоторого количества (больше единицы), не выраженного в цифровых показателях, у этого слова почти угасает в общем языке, за бытовой ненадобностью и малой употребительностью⁸¹. Устранению этой формы содействует наличие омонима, двойника – слова очки в значении: «приспособление для больных глаз, помогающее нормальному зрительному восприятию предметов». Но слово – очки, обозначающее оптический прибор, не сочетается в русском языке с глаголом втирать – в его обычных значениях (ср. протирать очки). Правда, многие любители, желая этимологически осмыслить выражение втирать (втереть) очки, очковтирательство, очковтиратель ипомня о метафорических «розовых очках» («смотреть на что-нибудь сквозь розовые очки»), старались изыскать возможности для соединения что-нибудь сквозь розовые очки»), старались изыскать возможности для соединения слов втирать и очки (в глаза). Например, Я. К. Грот в «Словаре русского языка» (т. 1, вып. 2, с. 578) пытался связать глагол втирать со словом очки (в значении приспособления для глаз), определяя идиому втереть кому очки таким образом: «заставить кого смотреть на вещи по своему» – и почему-то пояснял это значение не идущим к делу примером из «Горя от ума» А. С. Грибоедова:

Там моську вовремя погладит,

Там впору карточку вотрет»⁸².

Ни определение значения выражения втереть очки, ни этимологические домыслы редактора Академического словаря решительно неприемлемы. Идиома втереть очки значит: «в своих интересах, для своей выгоды внушить кому-нибудь ложное представление о чем-нибудь, представляя действительность в фальшивом, но выгодном, нужном для себя свете».

С этим значением выражение втереть очки выходит в стили русского литературного языка около половины XIX в. (в 40-х годах). Оно уже зарегистрировано в словаре Даля (сл. Даля 1881, 2, с. 686), хотя и здесь оно приведено под словом очки и осмыслено на основе той же ложной этимологии (как позже Я. Гротом); «Втереть
очки, надеть на кого (кому на нос) очки, одурачить. Надеть на кого золотые очки, подкупить»⁸³. Вслед за этой фразеологией помещено у Даля слово очки в таком переносном значении, не поясненном никакими примерами: «очки, ложный силлогизм, ложный математический вывод, обманчивое доказательство несбыточного». Это значение, по-видимому, является лексикологическим выводом самого Даля из наблюдения над жаргонным употреблением слова очки. Однако в самом выражении – втереть очки – Даль, в общем, правильно наметил основной оттенок: «одурачить».

В шуточной повести знаменитого художника П.  А.  Федотова «Майор» (40-ые годы XIX вв.):

Понял, Сидор? Ну, смотри

Бабе ты очки вотри.

Ты, я знаю, как захочешь,

Так на шею чорту вскочишь.

(Русск.старина, 1872, т. 5, с. 749)

В рассказе В. И. Даля «Мичман Поцелуев», тоже написанном в самом начале 40­х годов, выражение втереть очки (рядом с выражением живые очки) помещено в списке «новых слов, принятых и понятных в морском корпусе».

Выражение втереть очки встречается в языке Салтыкова-Щедрина: «И эта женщина хочет втереть мне очки насчет каких-то платонических отношений... с этим человеком, который пройдет сквозь строй через тысячу человек – и не поморщится» («Благонамеренные речи»). Ср. у П.  Д.  Боборыкина в романе «Василий Теркин»: «Им легко очки втирать, на словах распинаться перед ними за крестьянский мир, а на деле стричь его как стадо баранов». В «Восьмидесятниках» А. В. Амфитеатрова: «”Послушайте, господин полициант, – бесцеремонно остановил его грубоватый Бурст, – вы, может быть, очки нам втираете?“ – ”Понимайте как угодно-с, мое дело было предупредить“».

Рассказ об исторической судьбе идиомы втирать – втереть очки можно закончить указанием на то, что от нее в конце XIX в. была образована целая серия сложных слов: очковтирательство, очковтирательский, очковтиратель, которые обнаруживают большую живучесть и в современном русском языке. Но можно продолжить исследование в другую сторону.

Интересно, следя за тем же процессом втирания очков, изучить принципы сочетания вещей и понятий при смешении, при скрещении двух разных, но исторически соприкоснувшихся и сблизившихся социально-производственных и бытовых контекстов двух разных лексических систем. Не могли ли бы все эти выражения: липковые очки, втирать очки, получить совсем иные значения, если бы они перешли в иную социальную среду, в иную сферу вещей и действий?

Шулерское арго находилось в тесном взаимодействии с воровским жаргоном, который и вобрал в себя – при изменившихся социальных условиях – шулерскую систему картежного языка. Легко указать многие слова «блатной музыки», которые восходят к карточному арго; напр., баламут, игрушки (выигранные деньги), пустить кровь (обыграть), пошла кровь носом (партнер начал расплачиваться), блинов (туз), братское окошко (шестерка), взапуски, галантина (очковая карта с подскобленным очком), гастролер и мн. др. (Трахтенберг, Блатная музыка).

Среди этих шулерских выражений, воспринятых воровским арго, находится фраза липовые очки в значении «поддельный паспорт»⁸⁴. Дело в том, что слово-омоним очки стало в воровском арго каламбурно-метафорическим обозначением паспорта, вида на жительство. Очки как метонимическое обозначение карт были «документом» игрока. Между техническими терминами, относящимися к этой сфере значений, произошла дифференциация. Из номенклатуры крапленых карт перешел вслед за очками в этот же круг значений термин глаз, метонимически обозначавший крапленую карту, масть и количество очков которой узнавались на расстоянии, на глаз. Это был своеобразный документ на предъявителя⁸⁵. Слово глаз метафорически обозначало паспорт, по которому можно было прописаться⁸⁶. Тут, в семантической характеристике слов – очки и глаз, осуществлялся и характерный для арго прием каламбурной двуплановости понимания слов: условно-жаргонное значение слова становилось в позу иронической метафоры по отношению к его прямому общему значению. При этом обычно образуется целый цикл каламбурных выражений около одной вещи. В непосредственной синонимической связи с глазом стоят и очки как название паспорта.

Ср. в воровской речи: «Очки вставить – обмануть, показать, где раки зимуют» (Сб. Язык и мышление, 3–4, с. 84).

У А. И. Островского в пьесе «Трудовой хлеб»: «Уж вы кому другому очки-то вставляйте, а мы и так, слава богу, хорошо видим» (д.  3, явл.  9).

Может быть, и слово – липовый (в значении «поддельный, фальшивый») явилось продуктом каламбурного скрещения омонимических выражений: липковый (в том же значении «поддельный – подделанный с помощью липка») и липовый (от слова липа – в значении «фальшь, фальшивый документ»). Ср. семантическую параллель: лыко, лычный в значении «ложный»⁸⁷. (В языке «галивонских алеманов»: липосы – «лапти»; ср. шутливое выражение: липовая машина, т. е. лапти. В Питер на паровой, а из Питера на липовой машине, т. е. пешком – в лаптях. Драть липнягом – значит: идти пешком, в лаптях)⁸⁸.

Но некоторые картежно-игрецкие выражения проникли в литературный язык и независимо от шулерско-воровского посредства. Так, из карточного арго перешли в литературный обиход такие слова, фразы и идиомы: загнуть (словечко), срезать (кого-нибудь), под
сюркуп, (сон) в руку и др. под.

Опубликовано в Уч. зап. Моск. дефектол. ин-та (т. 1, 1941, с. 41–50) в составе большой статьи «Лексикологические заметки» вместе со статьями об истории слов и выражений витать, мерцать, животрепещущий, злободневный, квасной патриотизм.

Сохранился более подробный машинописный экземпляр с авторской правкой, не вошедшей в напечатанный текст. Здесь публикуется по этому машинописному экземпляру.

О выражении втереть очки см. также комментарий к статье «Бить по карману». – Е.  
К.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Как неправильность, употребление выглядеть в значении aussehen рассматривалось пуристами не только во второй половине XIX в., но даже в начале XX  в.⁸⁹ Акад. Я. К. Грот в Академическом словаре русского языка писал об этом часто встречающемся употреблении, что оно «противно как духу русского языка, так и грамматике» (выглядеть – aussehen – форма несов. вида, между тем русский глагол выглядеть относится к категории вида совершенного) (сл. Грота – Шахматова, т. 1, вып. 2, с. 606).

Однако употребление выглядеть в значении: «иметь вид», «смотреть как-нибудь или каким-нибудь» постепенно укореняется в широком кругу населения Петербурга, а затем в системе русского литературного языка. Оно встречается у писателей-петербуржцев – у Н.  Г.  Помяловского в «Очерках бурсы» (очерк третий – «Женихи бурсы») и в рассказе «Поречане» («она выглядит не прежней амазонкой, а простой российской женщиной, хорошо знакомой с плетью – суррогатом супружеского счастья»), В. Мещерского, Н. А.  Лейкина, А. Плещеева, а в XX в. прочно входит в общелитературный язык (ср. употребление выглядеть в языке Чехова, М.  Горького).

Заметка публикуется впервые по сохранившимся в архиве отрывкам на 3-х непронумерованных листках. Сохранилась также рукопись на отдельном листке ветхой пожелтевшей бумаги, которая представляет собой, по-видимому, более ранний вариант публикуемой заметки: «О германизме выглядит есть специальная статья П. Д. Драганова, в которой доказывается, что слово выглядеть, как калькированная передача нем. aussehen (Sie sieht hübsch aus «она хорошо выглядит» и т. п.) (Драганов П. Д. О германизме выглядит в русском языке. СПб., 1909), распространилось из речи петербургских немцев. Н.  И.  Греч в своем романе в письмах «Поездка в Германию» (СПб., 1831) подчеркивает такое употребление глагола выглядеть, как своеобразную черту языка петербургских немцев-ремесленников и чиновников. Сын Н. И. Греча – Алексей Греч в своей брошюре «Справочное место русского слова» заметил: «Недовольно обруселые немцы... говорят: ”она хорошо выглядит“ вместо: ”она хороша собою“, или ”чернильница выглядит как ваза“, желая сказать, что чернильница имеет вид вазы» (с. 21–22). Выйдя за пределы немецко-русского жаргона, слово выглядеть в значении «иметь вид» укрепилось в прессе и стало употребляться писателями-петербуржцами. По-видимому, литературная канонизация слова относится к 50–60-м годам XIX в. Так, оно свободно употребляется Г. Н. Помяловским. Например, в «Очерках бурсы» (очерк третий: «Женихи бурсы»): «Так он и выглядит кремнем-причетником, у которого хозяйство никак не будет хуже, по крайней мере, дьяконского...»; «Он уж и теперь так выглядит степенным и практическим дьячком».

В «Поречанах»: «... она выглядит не прежней амазонкой, а простой российской женщиной, хорошо знакомой с плетью – суррогатом супружеского счастья, и радующейся тому, что брачная плеть висит спокойно на стене» (Помяловский, 1885, 2, с. 104 и 262).

Затем глагол выглядеть в этом значении широко употреблялся Н.  Лейкиным, В. П. Мещерским, А. Измайловым, В. Розановым, А. П. Чеховым и др. В последней трети XIX в. он окончательно входит в общелитературный оборот, хотя в Академическом словаре русского языка под ред. акад. Я. К. Грота (т. 1, вып. 2, 1892, с. 606) и помещено предупредительное замечание: «Часто встречающееся употребление глагола выглядеть в значении немецкого aussehen («имеет такой-то вид, смотрит тем-то») противно как духу русского языка, так и грамматике: он выглядит, как форма совершенного вида действительного глагола, есть будущее, а не настоящее время и однозначущее с выражением высмотрит, требующим дополнения в винительном падеже: что он выглядит? Что он высмотрит?» – М.  Л.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Характерно, что в словаре Грота – Шахматова переносного значения слова гвоздь не указано.⁹⁰ Однако, во втором издании «Ходячих и метких слов» М.  И.  Михельсона (1896) выражение гвоздь представления уже зарегистрировано как широко распространенное. Его употребление иллюстрируется цитатой из фельетона, критической статьи. Ср. позднее у Ленина: «И тогда и теперь “гвоздь” всей советской политики сводится к организации, к учету и контролю» (т. 45, с. 169). Это переносное значение носит явный отпечаток литературно-газетного стиля.

Как отмечено еще М. И. Михельсоном, это образное значение слова гвоздь возникло в русском языке под влиянием французского словоупотребления. Выражение гвоздь выставки, гвоздь сезона – это калькированный перевод французских словосочетаний типа: le clou de l"exposition и т. п. М. И.  Михельсон в книге «Русская мысль и речь» писал: «Гвоздь (иноск.) – главная приманка на представлении, костюмированном бале и т. п.» Ср.: «Гвоздем
представления – была живая картина, представляющая Венеру, рождающуюся из морской пены. Эта Венера, действительно, засела гвоздем в голове зрителей».

Ср. Гвоздь в голове (Михельсон, 1912, с. 141).

Попытки М. И. Михельсона сблизить это новое словоупотребление с выражениями засесть гвоздем, засесть как гвоздь в голову, или сидеть, как гвоздь в голове являются, конечно, натяжкою. Все эти сопоставления основаны на недоразумении. Новое употребление слова гвоздь проникло в русский литературный язык в начале 90-х годов XIX в.

В. В. Стасов в статье «Выставки»(1897–1898 гг.) рассказывает о том, как и когда появилось это новое словоупотребление во французском языке. «Когда на всемирной парижской выставке 1889 года выстроена была Эйфелева башня, – эта уродливая, противная затея из железа тотчас прославилась на весь мир. Тысячи, десятки тысяч людей уже из глубокой дали своих стран восхищались ею, а приехав в Париж, первым делом спешили полюбоваться на безобразное чудовище и вскарабкаться на его террасы. Но все, что было художественного в Париже и Европе, с ненавистью и отвращением смотрело на башню, и Мопассан уехал из Франции вон, чтобы только от нее избавиться и долее не терпеть ее презренного кошмара. И, однако же, все это зло было не так велико, как то зло, что для перезванивания о новой художественной гадости, всем столько драгоценной, было тогда же выдумано в Париже и пущено на весь свет новое слово. Это слово было ”le clou de l"exposition“ (гвоздь выставки). Это нелепое слово было еще нелепее самой Эйфелевой башни, но оно оказалось аппетитным и любезным для большинства, и с тех пор нет от него отбоя. Обрадовалась толпа, и твердит его вот уже целых десять лет. Десять лет! Мало это? Чего-чего только не перешло и не случилось в эти десять лет... а банальное слово из Парижа все продолжает развеваться над миром, как благодатное знамя какое-то, и ласкать взгляды и вкусы толпы.

Пойдите на ту сторону Невы, между Дворцовым и Николаевским мостами, войдите в залы Академии Художеств и послушайте тамошнее жужжание стройных затянутых дамочек, с высокими торчащими в потолок куриными перышками и галкиными крылышками, окиньте взором толпу черных сюртуков, и вы везде услышите раньше и чаще всего: Le clou! Le clou! (гвоздь!,гвоздь!).

Впрочем, они все, может быть, только повторяют то, что в печати стоит? О, Господи боже мой, неужели на глупое слово износа нет? Неужели на него мало было десяти лет, целых десяти лет? Нет, видно мало. Да, хоть бы кто-нибудь растолковал, что даже и в самом-то Париже, нашем главном университете, давно уже бросили, вышвырнули и позабыли то драгоценное словцо! Но кто же, кто же, однако, оказывается теперь у нас самым clou новой выставки?...» (Стасов, с. 569–571).

Ср. у того же В. В. Стасова в статье «Хороша ли рознь между художниками?» (1892): «Напечатан был в газетах страстный и негодующий протест, где говорилось, что эта Эйфелева башня (признанная всеми ротозеями Европы, за ”гвоздь выставки“ – le clou de l"exposition) есть только ненужная и чудовищная прихоть, попирающая французский вкус, французское искусство и французскую историю и безобразящая красоту Парижа... Во главе протестантов подписался Мейсонье, словно патриарх и глава современного искусства» (там же, с. 473).

В статье «Наши нынешние декаденты» (начало 1900-х годов): «Но всего в нескольких саженях от безотрадных, отчаянных картин Павла Кузнецова стоит в большой зале выставки еще одна картина, которая у декадентов признается ”гвоздем выставки“, и не уступит в безумии и дикости созданиям Павла Кузнецова» (там же, с. 673).

Можно думать, что в связи с этим значением слова гвоздь образовалось в жаргоне артистической богемы экспрессивное выражение И никаких гвоздей! на основе идиомы, вышедшей из военно-жаргонной, кавалерийской команды: И никаких! Выражение И никаких гвоздей! значит: «и больше ничего! Нечего больше разговаривать». Ср. у В. В. Маяковского: «Светить, И никаких гвоздей! Вот лозунг – Мой И солнца».

Опубликовано вместе с этюдами о словах «Пошлый», «Завиральный», «Неудачник», «Крепостник» под общим названием «Из истории русской литературной лексики» в Уч. зап. кафедры русск. языка МГПИ ( 1947, № 42). Здесь публикуется по оттиску с внесением уточнений по сохранившейся в архиве рукописи (на 4-х листках очень старой бумаги) и машинописной копии с авторской правкой.

О слове гвоздь в его прямом и фразеологически связанном употреблении В. В. Виноградов пишет также в статье «Об омонимии в русской лексикографической традиции»: «Вследствие отсутствия ясных представлений о способах и видах связи значений в слове могли быть отнесены к омонимам гвоздь (в прямом конкретном значении) и гвоздь чего-нибудь (в фразеологическом связанном значении) «самое острое, интересное, значительное в чем-нибудь» (перевод французского clou). Несмотря на заимствованно-переводный (калькированный) характер выражений гвоздь сезона, гвоздь выставки, гвоздь выступления и т. п., употребление слова гвоздь в них, в общем, семантически притягивается к ранее определившимся тенденциям конструктивного развития семантики этого слова и производных от него (гвоздить), хотя и направляет их в новую сторону. Ср. у Гоголя в ”Вие“: ”Какая-то темная мысль, как гвоздь, сидела в голове его“; в ”Мертвых душах“: ”А солдатскую шинель, – говорит капитан-исправник, загвоздивши тебе опять в придачу кое-какое крепкое словцо, – зачем стащил?“; у Глеба Успенского в очерке ”Из деревенского дневника“: ”Начнуть загвазживать разные вопросы, один хитрей другого“ и т. д. Переносное значение слова гвоздь еще до сих пор иногда подчеркивается кавычками. Например, в книжке А.  Н. Румянцева ”На арене советского цирка“ (”Искусство“, 1954): «Все же это был крупный ”афишный номер“, своего рода ”гвоздь“ (с. 55)» (Историко-филологические исследования. Сб. статей к 75-летию акад. Н. И.  Конрада. М., 1967, с. 54. Опубликовано также в кн.: Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, 1967, с. 291–292). – М.  
Л.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Слово витать в старославянском языке значило «жить, получать приют где-нибудь, пребывать где-нибудь»⁷⁰. В таком же значении оно употреблялось и в языке древнерусской письменности. (Ср. в «Словаре церковнославянского языка» А. X.  Востокова (1, с. 43): витати – καταλύειν, commorari, Ant.; витальница– κατάλυμα, deversorium; вишалиште– ξενία, hospitium. Barl. Krm. Те же слова с теми же значениями отмечены и в «Материалах» И. И. Срезневского (1, с. 264–265): Витати, витаю – обитать, commorari. Например: «Витаеть посредѣдому его». Панд. Антиоха XI в. «Виташав
виталищи (т. е. в гостинице. – В.  В.)». Жит. Триф. 1, Мин. Чет. февр. 2; витатися– приветствовать, здороваться; виталище, витальница (гостиница), витальник. Вместо витают Лавр. Летоп. в списке (Публичн. библ. XVII в. Типогр. Летоп. ПСРЛ, 24, с. 18; Пг., 1921) читается: «И приходящимъ имъ, да видають у святого Мамы»). По-видимому, без больших семантических потрясений, лишь с некоторым сдвигом в сторону значений: «гостить, находить ночлег, приют, временно располагаться где-нибудь на отдых» – или, под влиянием украинского и западнославянских языков, в сторону значений: «приветствовать, радушно встречать, принимать привет гостей» – это слово дожило в русском литературном языке до второй половины XVIII в.

Трудно сомневаться в том, что витать как слово высокого книжного слога уже в XVI – XVII вв. требовало разъяснения для многих читателей. Во всяком случае, в азбуковниках с конца XVI в. встречаются такого рода толкования: «Витают, еже кто мимоходя и в дом чужд вшед, мало почиет, или колико время ту пребудет яко странен, и таковое пребывание, еже есть в чужом доме, наричется: витание, еже есть и странствие» («Азбуковник» – Сахаров, 2, с. 149). Ср. в «Житии» св. Николая Нового Софийск., 58 (по югославянской рукописи XVI в.): витать –
νοικεν, habitare, обитать. В «Житии» Аввакума: «В горах тех обретаются змеи великие; в них же витают гуси и утицы – перие красное, вороны черные, а галки серые» (Аввакум, с. 87–88).

В Лексиконе П. Берынды (1653, с. 14–15) зарегистрировано: Витальница: господа (т. е. гостиница, постоялый двор, польск. gospoda), дом гостиный. Витаю – гощу, господою стою (польск. być, stać gospoda и kogo – занимать у кого-нибудь квартиру, помещение, жить, стоять у кого-нибудь).

В «Синониме славянорусской» (второй половины XVII в.) влияние польского языка сильно отразилось на значении самого слова витать. Здесь можно найти такие определения: Витание– рукодаяние, целование. Витаю – целую, витаю (Житецкий, с. 11). Ср. польск. witać – «приветствовать, засвидетельствовать почтение».

В русских словарях до конца XVIII в. слово витать приводится неизменно и определяется почти так же, как в азбуковниках XVII в. В «Треязычном лексиконе» Ф.  Поликарпова (1, с. 47) отмечено: Витаю, гощу – καταλύω, diversor, hospitor (ср. также значения слов: витатель, витальница ивитальня: витание ивиталище, витальный– зри: странноприятельный или странноприемный). В Словотолке Н. Курганова (1796, ч. 2, с. 233) указано: «Витаю, гощу, странноприемлю». Ср. в позднейших словарях церковнославянского языка, например, в словаре Г. Дьяченко (с. 78): «Витати– иметь местопребывание, пристанище; привитати– жить у кого-либо, ночевать».

Почти те же указания можно найти и в русско-иноязычных словарях XVIII в.

Но во второй половинеXVIII в. намечается некоторый надлом в семантической структуре слова витать. Из возможных фразовых контекстов его употребления выделяется библейский образ птиц, витающих на ветвях дерева. В «Словаре Академии Российской» 1789–1794 гг. эта дифференциация значений находит такое выражение: «Витаю... Славенск. 1) Останавливаюсь у кого на некоторое время, ночлег имею; на время для отдохновения останавливаюсь... 2) Говоря о птицах, значит: на ветвях сижу, между ветвей отдыхаю» (ч. 1, с. 714).

Хотя оба значения иллюстрируются примерами, взятыми из текста Евангелия, тем не менее знаменателен самый факт выделения второго значения в применении к птицам. Он говорит о том, что старое, когда-то бывшее основным значение глагола витать («находить приют») угасало в русском литературном языке XVIII в. и что круг его употребления все более и более ограничивается даже в высоком «славянском» слоге (по Ломоносовской схеме трех стилей). Напротив, другое значение, связанное с образом птиц, получает более широкое применение и тем самым обособляется, создавая вокруг себя особые фразеологические группы и выходя за пределы высокого слога. Поэтому характерно, что при переработке и переиздании «Словаря Академии Российской» в начале XIX в. определение первого значения глагола витать не только сокращено, но и сужено, между тем описание второго значения расширено прибавкой слов: иметь гнезда. Очевидно, что слово витать – в силу неопределенности своего употребления, в силу намечающихся новых оттенков в его значениях – с трудом поддавалось точному семантическому описанию. Необходимо, однако, подчеркнуть, что А. С. Шишков не согласился с дифференциацией значений слова витать, намеченной в «Словаре Академии Российской». Он признавал в витать лишь одно значение: «приставать где на время для краткого жительства или для отдохновения» (Опыт славенского словаря // Изв. ОРЯС АН, 1816, кн. 2, с. 52–53).

В «Словаре Академии Российской» 1806–1822 гг. витати, признаваемое попрежнему словом «славенским», истолковывается так: «1) Остановляться у кого на некоторое время для ночлега или отдохновения... 2) Говоря о птицах: на ветвях сидеть, иметь гнезда» (ч. 1, с. 522) (ср. буквально те же определения в словаре П.  Соколова, ч. 1, с. 243).

Понятно, что те же значения слова витать фиксируются и в русско-французских, русско-немецких, а также в французско-русских и немецко-русских словарях того времени (см., напр. в Nouveau dictionnaire russe français allemand (St. Petersburg, 1813, ч. 1, с. 130): Витаю... (sl.) – s"arrêter, demeurer, être perché sur une branche; einkehren, wohnen; auf einem Zweig sitzen). Например, в Лексиконе Аделунга (1798, ч. 2), немецк. wohnen переводится таким рядом синонимов: жить, обитать, жительствовать, населять, витать (с. 985). Уже одно то обстоятельство, что витать в этом ряду стоит на последнем месте, свидетельствует об архаичности, устарелости этого значения глагола витать в русском литературном языке конца XVIII века.

Однако, обратившись к конкретным случаям употребления витать в русском литературном языке конца XVIII – начала XIX в., легко убедиться в том, что словари Академии Российской не уловили новых, все острее выступающих оттенков в значении этого слова. Например, показательны примеры употребления витать в поэтическом языке Державина, еще акад. Я. Гротом подведенные под значение «носиться в воздухе»⁷¹:

А здесь по воздуху витает

Пернатых, насекомых рой.

(Утро)

Также у Державина:

Чей мне взор и лепетанье

Вспомнит ангелов витанье?

(Плач царицы)

В послании Г.  Р. Державина «К А. С.  Хвостову»:

Цыплята Солнцевы, витающи муз в крове,

Хоть треснуть, а прочесть вирш долженствуют тьму.

Но у П.  А.  Катенина в «Старой были» (Северн. цветы на 1829, с. 41–42):

На сучьях серебряных древесных

Витает стадо птиц прелестных,

Зеленых, алых, голубых...

Ср. также у В. А. Ушакова в языке романа «Киргиз-Кайсак»: «Если каждое живущее существо имеет своего Ангела-Хранителя, то около непорочного младенца должен быть целый сонм сих небесных витателей» (ч. 1, с. 3). «Сжатые города образованных наций, душные кабинеты мудрецов и ученых как будто служат посмеянием для крикливых стай галок и ворон, свободно летающих по воздуху над сими суетными и скучными виталищами разумных тварей!..» (с. 12).

У Карамзина: «...в глуши дремучих лесов витают пушистые звери и сама Природа усевает обширные степи диким хлебом» (Ист. Гос. Рос. 1843, кн. 3, т. 9, гл. 6, с. 218). У Тургенева в рассказе «Малиновая вода»: «Степушка и не жил у садовника: он обитал, витал на огороде». У А.  Н. Островского в пьесе «Василиса Мелентьевна» старинное употребление глагола витать (в значении «пребывать, находиться»): «Луна чиста, но в области луны Витает бес...» (д.  5, явл.  3).

В языке духовенства и выходцев из него слово витать могло сохранять свои церковнославянские значения даже во второй половине XIX – в начале XX в. Например, у М.  А.  Антоновича в статье «Из воспоминаний о Н.  А.  Некрасове»: «Она [фантазия Некрасова. – В.  В.] не уносилась быстрыми полетами в неземные сферы, в заоблачные выси, в страну прекрасных грез и мечтаний и не создавала там неожиданных и необычайных, грандиозных, сказочных образов и картин. Нет, она постоянно витала на земле».

Нетрудно сделать некоторые общие выводы из этих фактов. При том упадке влияния старой славянорусской книжной культуры, который особенно решительно дал себя знать со второй половины XVIII в., значение и употребление многих древних славянизмов стало колебаться и расплываться. Нередко в них возникали новые оттенки значений, вызванные к жизни забвением былых контекстов их употребления и переосмыслением сохранившихся живых и выразительных фразовых групп. Это и случилось со словом витать, в котором начало развиваться значение «летать, кружиться, носиться в воздухе».

О слове витать к однородным выводам приходил проф. Р. Ф. Брандт: «Церковнославянское витати, как известно, значило – жить, пребывать, а западнославянское vitati (чеш. vítati, польс. witac, верхнелужицкое witać и нижнелуж. witaś), а также – надо полагать, заимствованное у поляков – малорусское витáти, вiтáти значит приветствовать [Далее следует сноска: Значения литовского vitatavóti «угощать» и латышского vitet «пить заздравную чашу» (zutrinken), конечно, примыкают к значению основного для них польского слова. А западнославянское значение нашего глагола, очевидно, развилось в его велительном наклонении витай! витайта, витайте, могшем от основного значения «пребывай, пребывайте между нами» перейти к значению «добро пожаловать"]; русское же книжное ”витать“ – «носиться, парить». Яков Карл. Грот, ссылаясь на древнейшее значение и на сродство с предложным глаголом ”обитать“ из ”обвитати“ назвал наше понимание ошибочным; но мы здесь погрешаем не больше, чем при употреблении в смысле могильного ларца слова ”гроб“, которое по связи с глаголом ”погребсти, погребать“ и по обычаю всех славян, кроме великороссов, тоже не вовсе чуждающихся такого значения, должно означать могилу. Значение «парить», конечно, позднейшее, а получилось путем ”заражения“ от соседних слов: сохраняемое только в выражениях ”витать в пространстве“, ”витать в
облаках”,”витать в эмпиреях“, т. е. в таких местах, где может пребывать лишь крылатое существо, витание естественно стало представляться нам каким-то полетом». Дальше Р. Ф. Брандт указывает, что «евангельские места (в сущности одно место, в разном изложении) не особенно ясно выставляют основное значение». Приводится та же евангельская цитата о птицах, витающих на ветвях дерева: «...русская Библия, видно вследствие малой понятности выражения, переводит ”укрываться“...» (Брандт Р. Ф. Кое-что о нескольких словах // РФВ, 1915, № 4, с. 351–352).

Новое значение глагола витать исходило из живого образа птиц, витающих не только на деревьях, но и в воздухе. Но – с метафорическим распространением этого образа в поэтическом языке начала XIX в. – само применение слова витать к птицам в собственном смысле казалось чересчур конкретным, бытовым. Оно вступило в противоречие с общим «метафизическим» ореолом, окружившим слово витать в стилях русского романтизма (быть может, в связи с библейским образом витающего духа).

Новые оттенки в значении слова витать вызывают творчество новых фразовых серий, группирующихся вокруг витать и еще более усложняющих его смысловое содержание. Естественно, что особенно бурно этот революционный процесс семантических сдвигов протекает в эпоху романтизма (в 20–30-е годы XIX в.). В романтических стилях происходит кристаллизация новых форм литературной фразеологии, намечаются новые линии семантического развития слов.

В слове витать на основе значения «кружиться, носиться в воздухе» вырисовывается новое – романтическое: «незримо, таинственно носиться, реять, присутствовать вокруг кого-нибудь, или над кем-нибудь». Это значение поглощает и нейтрализует конкретное значение: «кружиться, носиться в воздухе».

Например, в «Повестях Безумного»: «В восторге протянул он руки, желая обнять призрак воображения, со всею прелестью красоты и невинности витавший перед ним заветом любви и мира...» (Селиванов, ч. 1, с. 119). У Гоголя в статье «О преподавании всеобщей истории» (1832): «...вся Европа кажется одним государством (...) В этой одной только части света могущественно развился высокий гений христианства, и необъятная мысль, осененная небесным знамением креста, витает над нею, как над отчизною». В языке П.  Каменского, одного из яростных поклонников и продолжателей школы Марлинского: «...она [истина] как дух витает кругом нас...» (Искатель сильных ощущений, СПб., 1839, ч. 1, с. 81). У В.  Ф. Одоевского: «Над их смертною постелью витает все прекрасное»; также в «Страданиях Вертера» (перевод Н.  М.  Рожанина. М., 1828, ч. 1, с. 11–12): «Не знаю, не духи ли очарователи витают над этою страною... или моим сердцем играет теплая, небесная фантазия, которая все вкруг меня расписывает такими райскими красками». В «Дневнике» А. В.  Никитенко (год 1832): «Он был полон жизни и надежд, а дух разрушения уже витал над ним» (Русск. старина, 1889, т. 63, июль, № 7, с. 59). У Герцена в повести «Кто виноват?»: «Он [Круциферский] свято верил в действительность мира, воспетого Жуковским, и в идеалы, витающие над землей».

У А. А. Фета в стихотворении «Памяти Д. Л.  Крюкова» (1855):

И чудилося нам невольно, что над нами

Горация витает тень.

У А. В. Дружинина в статье о баснях К. Пруткова (Библ. для чтения, 1852, т. 111, январь, Смесь, «Письма иногороднего подписчика о русской журналистике», с. 114): «...мысли мои давно привыкли витать вне места и времени» (см. также: Дружинин, 1865, 6, с. 560).

Однако словари русского языка отстают от живого исторического процесса семантических изменений и преобразований литературной лексики. Так, например, новые романтические значения слова витать не отмечаются ни в «Русско-французском словаре...» Фил. Рейфа, ни даже в словаре 1847 г. В словаре Рейфа слово витать переводится через s"arrêter, séjourner quelque temps, se reposer; (des oiseaux) se percher (т. 1, с. 113).

В словаре 1847 г. (1, с. 128) также приводятся лишь два старых славянских значения витать и формулируются так: 1) находить на время приют; располагаться для ночлега или отдохновения; 2) укрываться.

Но любопытно, что во второй половине 30-х годов В. Г. Белинский в статье «Стихотворения Владимира Бенедиктова» ставил Бенедиктову в вину применение слова витать в старинном значении «находить приют» и считал такое словоупотребление неточным. «Посмотрите, – писал Белинский о стихотворениях Бенедиктова, – как неудачны его нововведения, его изобретения, как неточны его слова. Человек у него витает в рощах; волны грудей у него превращаются в грудные волны и т. д.» (Белинский 1872, ч. 1, с. 267).

Ф.  С. Шимкевич в своем «Корнеслове русского языка» (ч. 1, с. 29) вообще признает слово витать старинным и в современном ему русском языке неупотребительным. Очевидно, в классической традиции русского литературного языка первой трети XIX в. слово витать в его старых «державинских» значениях было квалифицировано как архаизм и отмирало. Оно не употребляется в языке Карамзина, Пушкина и Вяземского. Романтическое переосмысление слова витать развилось на основе церковно-библейского языка и на основе языка разночинцев (по-видимому, чиновничьего и духовного происхождения).

Так, употребление слова витать в стихотворном языке Бенедиктова чрезвычайно типично для понимания живых тенденций его семантического развития. Здесь намечаются новые его применения. Вот несколько примеров:

Я пирую– в черном цвете,

И во сне и наяву

Я витаю в черном свете,

Черным пламенем живу.

(Черные очи)

Он витает в свете горнем,

И мечтательно живой

Он не связан грязным корнем

С нашей бедною землей.

(Ответ на доставшийся автору в игре вопрос, какой цветок желал бы он воспеть)

Не трепещи! Не помышляй,

Что отбыл дух, во мне витав ший!

(Стихи, вырезанные на чаше, сделанной из черепа. Перевод из Байрона)

От груди моей остылой,

Где витал летучий дух,

В изголовье деве милой

Я оставлю мягкий пух...

(Лебедь)

В 40–50-е годы XIX в. семантическая структура витать осложняется новыми смысловыми оттенками, возникшими на развалинах старого значения «пребывать, жить», но генетически связанными с фразеологией, основанной на значении: «носиться, кружиться». Новое значение можно формулировать так: «носиться на крыльях фантазии, оторвавшись от обыденной жизни, парить где-то». Например, у И. И. Панаева в пародии «Поэт» ( 1847):

Он в облаках, в соседстве грома,

Земную позабыл юдоль.

Игру мирского треволненья

Он прихотливо пренебрег,

Но в бурном вихре вдохновенья

О братьях позабыть не мог...

Он погрузился весь в вопрос

О назначеньи человека...

Не тщетно он пытал судьбу,

Не тщетно он витал в эфире,

Печаль и тайную борьбу

На громкой возвещая лире.

Ср. у М. П.  Погодина в очерках «Год в чужих краях» (ч. 1, с. 13–14): «Увы, младшие наши поколения все еще мало обращают внимания на дело, на труд основательный, а витают в беспредельных областях фантазии». В «Воспоминаниях об А. А. Григорьеве» Н. Н.  Страхова (Эпоха, 1864, № 9, с. 11): «Он отталкивал от себя действительность, для того, чтобы свободнее витать в мире идей, ему знакомом и родном».

Даль и Грот стояли в стороне от романтической культуры художественного слова и односторонне отразили в своих словарях лексический состав русского литературного языка 30–50-х годов XIX в. Поэтому ни в словаре Даля, ни в словаре Грота нельзя найти верного рисунка, воспроизводящего семантический состав слова витать. У Даля отмечены два значения этого слова. Одно старинное, иллюстрированное набором расплывчатых синонимов: «обитать, пребывать где-либо, постоянно или временно; находить приют, проживать, жить, держать опочив, ночлег». Другое значение, не разъясненное примерами, сформулировано так: «водиться, плодиться где» (сл. Даля 1880, 1, с. 211). Проф. И. А.  Бодуэн де Куртенэ, редактируя словарь Даля, присоединил третье значение: «двигаться в вышине, носиться» (1911, 1, с. 508).

Акад. Я. Грот в слове витать тоже различает два значения: церковнославянское: «пребывать, жить где-либо, обитать» и русское – в современном языке употребляется в смысле – «носиться в воздухе» (фр. planer) (сл. Грота – Шахматова, с. 428; Грот, Русск. правопис.).

Между тем, около середины XIX в. в эпоху борьбы с романтической фразеологией изменилась экспрессия слова витать⁷². В ней засверкали иронические краски, и в семантике слова витать ответвился новый смысловой побег. Витать приобрело иронический оттенок значения: «предаваться бесплодным мечтаниям, жить не практическими интересами реальной действительности, а романтическими грезами». На основе этого значения вырастала новая ироническая фразеология: витать в облаках, витать в воздухе, витать в небесах и т. п. В словаре Ушакова значения слова витать дифференцированы не вполне точно и неполно: Витать (книжн.) – «1) Предаваться мечтаниям, фантазиям, забывая об окружающем. Мысли поэта витали где-то далеко. Ребенок витал в мире грез. 2) Незримо, таинственно присутствовать, кружиться. Смерть витает над больным». Ср., например, у Салтыкова-Щедрина в «Письмах к тетеньке»: «Как тридцать лет тому назад мы чувствовали, что над нашим существованием витает нечто случайное, мешающее правильному развитию жизни, так и теперь чувствуем, что в той же силе и то же случайное продолжает витать над нами».

Но ср. также в «Правде» от27 января 1940 г., № 26 (8072): «Стойте недвижно, подъяв очи горе, и, может, сподобитесь узреть ангела в небеси, витающего во всем своем благолепии над театром военных действий» (Маленький фельетон: «Ангел на фронте»).

Опубликовано в Уч. зап. Моск. дефектол. ин-та (1941, т. 1) в составе большой статьи «Лексикологические заметки» вместе со статьями об истории слов и выражений мерцать, животрепещущий, злободневный, втереть очки, квасной патриотизм. Помимо опубликованного сохранился более подробный машинописный экземпляр с авторской правкой, не вошедшей в опубликованный текст.

Здесь печатается по машинописному экземпляру с несколькими добавлениями цитат из работ ученых-лингвистов и художественной литературы, сохранившихся в архиве на отдельных очень ветхих рукописных листках. – Е.  
К.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3