История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

«Первоначальное значение слова задор (раздражение) объясняется из выражения плотников: строгать в задо́р – строгать дерево или доски по направлению от вершины к комлю, причем дерево задирается»¹²⁷.Задирать – задрать и теперь в профессиональных и областных говорах значит «зацеплять, рвать, загибать кверху, царапая, делать защепины». Ср. в словаре Бурнашева (1843–1844): «скобель тупа, задирает». Переносное значение «задевать, затрагивать, заводить ссору или драку» в глаголе задирать, несомненно, развилось из этого конкретного значения. Ср. в письме Пушкина: «На всякий случай, повторю вкратце о деле, которое меня задирает за живое» (цит. по: сл. Грота – Шахматова, 1909, т. 2, вып. 4, с. 1000). У Тургенева в «Петушкове»: «Начинал разговор, ”задирал“ всегда Петушков» и т. п.

Интересно, что в областном отглагольном слове задирка конкретные значения действия и его результата («задранное место на чем-нибудь, заноза на дереве») сочетаются с переносными, более отвлеченными: 1) придирка, привязка; 2) задор, предприимчивость» (сл. Грота – Шахматова, 1900, т. 2, вып. 4, с. 1001, 1017). В этом отношении областное народное слово задирка представляет яркую семантическую параллель к литературному слову задор. В семантическом развитии слова задирка как бы отражается и воспроизводится процесс развития значений в слове задор. Задор и сейчас в профессиональном диалекте плотников и столяров обозначает и действие по глаголу задрать (задраться) и результат этого действия («задранное место, зацепина, место с задоринами»). Ср. в «Пословицах русского народа», собранных В. И. Далем: «Задор прореху рвет». Ср.: «По
задору занозу тащить». Значение «защепины, неровное возвышение в доске от струга» у слова задор встречается и в областных говорах, например вятских (сл. Грота – Шахматова, 1900, т. 2, вып. 4, с. 1017). Ср. также эволюцию значений в словах придираться, придирка.

Понятно, что в слове задор развиваются еще в народной речи XVI – XVII вв. и переносные значения – соответственно таким же значениям глагола задирать. Прежде всего: «придирка, ссора, вызов, подстрекательство». Ср., напр., у Костомарова в его работе «Ст. Разин»: «Стоял Стенька смирно и, по современному выражению, задоров ни с кем не делал».

Отсюда у слова задор возникает значение «пыл, пылкость, вызывающее поведение, запальчивость, горячность». Это значение начинает вырисовываться уже в XVII в. Ср. у Тредьяковского:

Весна возбудит всяку личность:

Задор у петуха, у курицы яичность.

Ср. в пословице: «Задору много, да силы нет». В сборнике Кирши Данилова: «В задор войду – у воронка уйду» («Иван – гостиный сын»). В народных песнях (нижегородск.):

Не тумашитеса, мое малы детушки,

Не взводите в задор доброво молодца

(«Песни»
Киреевск.,1, с. 37).

В поэтике карамзинской школы слово задор было признано низким и недопустимым в элегантном стиле (см. Виноградов, Язык Пушкина, с. 387–388).

Наконец, в 30–40-х гг. XIX в. слово задор, глубоко войдя в лексический строй литературного языка, приобретает значение «смелая горячность, вызванная привязанностью к чему-нибудь, уверенностью в чем-нибудь, страстная энергия, пафос, страстность».

Ср. у Гоголя в «Мертвых душах»: «У всякого есть свой задор: у одного задор обратился на борзых собак, другому кажется, что он сильный любитель музыки и удивительно чувствует все глубокие места в ней». У Тургенева в романе «Дым»: «[Славянофилы] прекраснейшие люди, а та же смесь отчаяния и задора, тоже живут буквой ”буки“. Все, мол, будет, будет» (Тургенев 1961, 4, с. 26). У Д. В. Григоровича в «Литературных воспоминаниях»: «Характер Тургенева отличался полным отсутствием задора; его скорее можно было упрекнуть в крайней мягкости и уступчивости» (Григорович, с. 145). Ср.:

А наши старички?? – Как их возьмет задор,

Засудят об делах, что слово– приговор.

(Грибоедов. «Горе от ума»).

Развитие значений слова задорный в значительной степени параллельно семантической истории слова задор. Наряду с обозначением признака, приписываемого разным предметам: «с задоринами, топорщащийся, лихо торчащий» (ср. в пословице: «И не порно, да задорно», ср. «задорная корочка аржаного хлеба» у Лескова, «задорный ум» в «Гусаре» Лермонтова; ср. «задорно вздернутый носик» и т. п.), слово задорный уже в народной речи приобретает переносные значения: 1) «задирающий, горячий, ищущий ссор». Ср. «очень задорен – оттого и проигрывает. Владим. г.» (В. Чернышев.) и 2) «рьяный, усердный, ретивый». Все примеры и указания на широкое употребление слова задорный относятся к области северно-великорусских говоров (ср. «задорный к работе» Арханг. и Мезенск.; «он к делу-ту ух какой задорной!» Угличск. и т. п.) (см. сл. Грота – Шахматова, 1900, т. 2, вып. 4).

В русском литературном языке слово задорный, носившее яркую печать «простого», народного стиля, особенно разнообразно и часто начинает применяться в послекарамзинскую эпоху, хотя оно не было чуждо и простому, низкому слогу XVIII в.

Ср. в «Российском феатре» (ч. 29, с. 44): «Не видав ее в лице, влюбился в один стан и походку: – этакой он задорный влюбляться». В поэме В. Майкова «Елисей»:

Как будто петухи задорные дерутся –

Так бились меж собой сии озорники.

У Пушкина в «Евгении Онегине»(1):

И не попал он в цех задорный

Людей, о коих не сужу

Затем, что к ним принадлежу.

У Загоскина в «Юрии Милославском»: «Вишь, рожа-то у него какая дурацкая!... – пошел к боярину в шуты; да такой задорный, что не приведи господи!».

Слово задорный до сих пор так и не вышло за пределы разговорного стиля.

Статья ранее не публиковалась. Печатается по машинописному экземпляру с авторской правкой (5 стр.), сверенному с сохранившейся рукописью (11 листков разного формата).

К слову задор В. В. Виноградов обращается также в двух других работах: «Низкие слова в разговоре (вроде: задор, рожица, пронюхать, тянуть за волосы и проч.) – мишень постоянных нападок карамзинистов на слог» (Виноградов, Язык Пушкина, с. 387–388); «Ведь такие привычные, общелитературные слова, как ... цапля, пахарь, вспашка, верховье, задор; такие как улыбаться, ... напускной, ... огорошать, чепуха, ... очень, прикорнуть, попрошайка, ... мямлить и т. п., по своему происхождению являются областными и некоторые из них профессионально-народными выражениями» (Виноградов, Величие и мощь русск. языка, с. 12). – И. У.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Известный немецкий лингвист Фр. Клюге, много занимавшийся вопросами происхождения (этимологии) и употребления слов, писал: «Наши слова возникают как народные песни. Мы не знаем, откуда они происходят. Они живут долгой жизнью, прежде чем попадают в литературный язык и подвергаются соответствующему анализу. Только для незначительного количества слов мы можем указать источник и время их происхождения. Большая часть наших слов не имеет истории»¹⁰⁰. В это заявление можно внести существенные уточнения и исправления, так как за последние десятилетия историческая лексикология и семасиология, т. е. науки о развитии словарного состава языков и о законах исторических изменений значений слов, далеко подвинулись вперед. И все-таки некоторая доля истины в научно-художественном обобщении Фр. Клюге остается. Тем более, что в настоящее время задачи историко-этимологических исследований усложнились и расширились не только поисками общих историко-семантических закономерностей и законов исторического словообразования и словопроизводства, но и тенденцией к определению частных закономерностей, определяющих пути движения и развития отдельных словообразовательных «гнезд» слов в истории того или иного языка.

С этой точки зрения представляют значительный и своеобразный интерес тесно связанные одно с другим современные русские слова дружелюбие и дружелюбный. Сначала кажется, что все в их составе и структуре ясно и не вызывает никаких вопросов и сомнений. Друж-– это именная основа, выделяющаяся в многочисленном ряду близкородственных слов: друже– звательная форма к слову друг (ср. у А. И. Куприна в рассказе «Мелюзга»: «Послушай, друже, – сказал фельдшер, – я думаю, лучше нам пристать у берега, не доходя моста, а лодку уж мы проведем волоком»); дружок (ср. у Некрасова в стихотворении «Школьник»: «Эй! садись ко мне, дружок!», в пословице: «Для милого дружка и сережка из ушка»); дружочек, дружный, дружеский, дружба, дружество, дружественный, дружественность, народно-областное и фольклорное дружка; отыменные глаголы дружить, дружиться; ср. у Пушкина в послании «Графу Олизару»:

Но глас поэзии чудесной

Сердца враждебные дружит.

У И. А. Крылова в басне «Пустынник и медведь»:

Сосед ему протягивает лапу,

И, слово заслово, знакомятся они,

Потом дружатся,

Потом не могут уж расстаться,

И целые проводят вместе дни.

В слове дружелюбие вторую часть основосложения формирует отглагольный составной формант -люб-и-е, легко различимый в таких сложных отвлеченных существительных, как властолюбие, честолюбие, самолюбие и т. п.

Что же касается сложного имени прилагательного дружелюбный, то в нем очень легко выделяется вторая отглагольная часть -люб-н-ый. Однако в современном русском языке она не имеет словообразовательных параллелей. Ожидалось бы -любивый (дружелюбивый). Ср. самолюбивый, миролюбивый и т. п. Между тем слово дружелюбный уже зарегистрировано в «Российском Целлариусе» (1771). Оно употребляется в языке Пушкина. Словарь языка Пушкина отмечает применение слова дружелюбный в сочинениях Пушкина пять раз, наречия дружелюбно одиннадцать раз. Вот несколько примеров. «Руслан и Людмила»:

Мы весело, мы грозно бились,

Делили дани и дары,

И с побежденными садились

За дружелюбные пиры.

«Выстрел»: «Граф приблизился ко мне с видом открытым и дружелюбным»; «Капитанская дочка»: «Старуха, стоя на крыльце с корытом, кликала свиней, которые отвечали ей дружелюбным хрюканьем»; «История Пугачева»: «Сначала оба племени враждовали между собою, но в последствии времени вошли в дружелюбные сношения: казаки стали получать жен из татарских улусов». Ср. также в «Барышне-крестьянке»: «Один Иван Петрович был как дома: ел за двоих, пил в свою меру, смеялся своему смеху и час от часу дружелюбнее разговаривал и хохотал».

Таким образом, в соотносительной паре слов дружелюбие – дружелюбный наблюдаются отклонения структурно-морфологического и словообразовательного характера от родственной им серии или близкого к ним «гнезда» сложных имен типа трудолюбие – трудолюбивый.

Прежде чем в деталях описывать эти отличия и выяснять их исторические причины, необходимо представить в более или менее полном ансамбле состав того словообразовательного «гнезда», с которым так или иначе связаны слова дружелюбие и дружелюбный. Анализ структурных свойств тех слов, которые относятся к этому «гнезду», поможет выяснить причины выбора формы основы друж-е-, а не друг-о-, в словах дружелюбие, дружелюбный.

В современном русском литературном языке употребительны две не очень большие соотносительные группы имен: 1) сложные отвлеченные существительные, первая часть которых состоит из основы – односложной или двусложной – существительного, лишь в двух случаях – прилагательного (вольнолюбие, празднолюбие) и в двух – местоимения (самолюбие, себялюбие), второй же частью их служит отглагольный составной формант -любие(власт-о-любие, сам-о-любие, чест-о-любие и т. п.) и 2) производные от них прилагательные с суффиксом –(и)в-ый (честолюбивый, корыстолюбивый, миролюбивый и т. п.). Правда, сюда же примыкает ряд обозначений лиц, образованных с помощью отглагольного форманта -люб, но многие из них осложнены в современном русском литературном языке суффиксом -ец. Ср.: корыстолюб-ец, народолюб-ец, сластолюб-ец, честолюб-ец и т. п. при женолюб, книголюб, себялюб, жизнелюб и некоторые др.

У М.  Горького в статье «Из воспоминаний о В. Г.  Короленко» характерно употребление слова самолюбец: «А заметили вы, что все эти правдоискатели больших дорог – велики самолюбцы?» У А. И.  Эртеля в романе «Гарденины»: «Никифор Агапыч был известный самолюбец и гордец». Но М. Горьким применяется и слово самолюб, например в пьесе «Чудаки»: «Этакий-то самолюб да стеснялся бы? Он же первое лицо на свете».

Академический словарь современного русского литературного языка относит оба эти слова к разговорной речи. Но слово самолюбец отмечено и в древнерусском языке (см. «Материалы» Срезневского), а самолюб впервые зарегистрировано в словаре Даля, что, несомненно, свидетельствует о его народно-разговорном или устно-речевом происхождении (ср. у Даля: самолюбка).

Таким образом, названия лиц на -люб-ец более тесно связаны со стилями книжной речи, чем образования этого типа без суффикса -ец. Например, группа сложных имен свободолюбец, свободолюбивый, сложившаяся в языке русской публицистики не раньше последних десятилетий XIX века, не включает в себя слова свободолюб, хотя потенциально оно легко может быть образовано. Ср. слова славолюбие, славолюбивый, употребительные еще в древнерусском литературном языке и перешедшие в состав русского национального литературного языка. Например, у Пушкина в «Путешествии в Арзрум»: «Внутренняя лестница еще не обрушилась. Я взобрался по ней на площадку [минарета]... Там нашел я несколько неизвестных имен, нацарапанных на кирпичах славолюбивыми путешественниками». Если славолюбец вполне соответствует по своей стилистической окраске словам славолюбивый, славолюбие, то славолюб как потенциальное образование уводит, несомненно, в сферу фамильярно-разговорной речи. Любопытно, что составители БАС в иных случаях признают образования типа себялюб разговорными, а типа себялюбец – нейтральными. Ср. отсутствие сластолюб в составе группы сластолюбец, сластолюбивый, сластолюбие.

Таким образом, можно оставить в стороне сходные имена лиц типа корыстолюбец, славолюбец и книголюб, женолюб. Тем более, что они не входят во все соответствующие пары вроде чадолюбие – чадолюбивый и т. д.

Вот перечень сложных имен прилагательных и соотносительных с ними отвлеченных существительных этого типа: братолюбивый – братолюбие, властолюбивый – властолюбие, вольнолюбивый – вольнолюбие, детолюбивый – детолюбие, женолюбивый – женолюбие, жизнелюбивый – жизнелюбие, книголюбивый–
книголюбие, корыстолюбивый – корыстолюбие, миролюбивый – миролюбие, народолюбивый–
народолюбие, празднолюбивый – празднолюбие, самолюбивый – самолюбие, свободолюбивый – свободолюбие, себялюбивый – себялюбие, славолюбивый – славолюбие, сластолюбивый – сластолюбие, сребролюбивый – сребролюбие, трудолюбивый – трудолюбие, чадолюбивый – чадолюбие, честолюбивый – честолюбие и некоторые др.

Несомненно, что на многих из этих сложных имен лежит отпечаток книжности и даже книжного славянизма (ср., напр.: властолюбие – властолюбивый; сластолюбие – сластолюбивый; празднолюбие– празднолюбивый; сребролюбие – сребролюбивый; чадолюбие – чадолюбивый; женолюбие – женолюбивый и т. п.).

И все же прозрачная, морфологически четкая структура этих слов делает их активной моделью для индивидуальных новообразований типа: театролюбие–
театролюбивый, сынолюбие–
сынолюбивый и т. п.

Присматриваясь к структуре сложных имен существительных и прилагательных, относящихся к этому «гнезду», мы прежде всего должны отметить, что в первой, именной части этих сложных слов нет примера чередования звуков (книголюбие, а не книжелюбие, ср. праздно-любие, вольно-любие и т. п.). Очевидно, причиной выбора основы друж-е- или, вернее, замены основы друг-о- на друж-е-была омонимия. Форма друго-любие казалась двусмысленной (ср. другой). Между тем, по крайней мере до начала XVIII века, в русском литературном языке употреблялась воспринятая из старославянской письменности форма друголюбие (ср. друголюбьно, друголюбьць, друголюбивый в «Материалах» Срезневского; 1, с. 726). Те же слова – друголюбие и друголюбивый– отмечаются и в Лексиконе Поликарпова (1704) (ср. здесь же: другоненавидецъ, другоубийца, другоубийство, другоубийствую). Форма дружелюбие, вытеснившая друголюбие во второй половине XVIII века, расширила семантические возможности употребления этого слова, связав его не только с другом, но и с дружеством, дружбой и т. п.

Труднее разрешить вопрос, почему старинное слово друголюбивый, сомкнувшись с дружелюбием, уступило свое место слову дружелюбный, а не стало дружелюбивым. Правда, здесь мог сыграть решающую роль и более древний словообразовательный вариант – друголюбьный. Но можно сделать и другое предположение. У синонимической пары миролюбие – миролюбивый тоже был вариант миролюбный. Ср. у Г.  Р. Державина:

И все сие богоподобный

Дарует миролюбный царь!

(На сретение победителя Европы, Александра I)

У В. А. Жуковского в переводе «Одиссеи» Гомера: «Вместо того, чтоб напасть на пришельцев, они подбежали К ним миролюбно». У Гоголя в «Мертвых душах»: «А мне кажется, что это дело обделать можно миролюбно».

В «Словаре Академии Российской» (1814, ч. 3, с. 781–782) миролюбный, миролюбно, как слова широко употребительные, помещены без всяких стилистических помет. Но, по-видимому, к середине XIX века миролюбивый, миролюбивость вытеснили слово миролюбный. Ср. у Лермонтова в «Княжне Мери»: «Я приехал [на дуэль] – в довольно миролюбивом расположении духа...» Слова же дружелюбие, дружелюбный крепко вросли в строй русского литературного языка.

Необходимо отметить, что словообразовательный формант любь-н-ый имел широкое распространение в литературном древнерусском языке донациональной эпохи: ср., например, блудолюбие, блудолюбьный, блудолюбьць¹⁰¹.

Опубликовано в журнале «Русская речь» (1967, № 6) под названием «О словах дружелюбие, дружелюбный». Рукопись не сохранилась. Печатается по тексту журнальной публикации с внесением нескольких необходимых поправок. – В. 
Л.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Не подлежит сомнению, что чешские zádumčivost, zádumčivý образованы под воздействием русского языка. В.  Кипарский в своей работе о неологизмах в «Логике» Антонина Марека¹²⁸, считающегося творцом чешской философской терминологии, признает слово zádumčivost новообразованием Марека (в соответствии немецкому Schwärmerei; ср. в польском языке начала XIX в. zadum – Tiefsinn, Melancholie) и связывает его с соответствующим русским словом¹²⁹.

В русских толковых словарях слова задумчивый, задумчивость отмечены с конца XVIII в. В словарях Академии Российской они рассматриваются как общерусские, свойственные средним стилям литературного языка. В академическом «Словаре русского языка» Грота – Шахматова приведены примеры употребления этих слов из сочинений Крылова, Пушкина, Жуковского, Лермонтова, Киреевского.

Значения глагола задуматься – задумываться не претерпели очень существенных изменений на протяжении XVIII – XIX вв. Основное значение – «всецело предаться думам, размышлению, погрузиться в думы, мысли» – лишь углубилось в своих признаках, в своем содержании, расширило свои контексты, особенно в романтических стилях художественной речи 20–30-х гг. (ср. у Гоголя в «Майской ночи»: «задумавшийся вечер»).

Кроме того, в глаголе задумываться наметилось еще два оттенка. Один развился на почве осмысления состояния глубокой задумчивости, как признака душевного заболевания, как болезненной меланхолии. Задумываться в просторечии стало обозначать: «впадать в меланхолию, в душевное расстройство». Например, у Салтыкова-Щедрина в «Невинных рассказах»: «...ключница Мавра выражалась скромнее и говорила, что барин задумывается, что на него находит».

Другой оттенок значения глагола задуматься был связан с теми модальными качествами, которые вносила в употребление его экспрессия отрицания или увещания, гипотетичности. В задуматься выступал намек на нерешительность, и в связи с этим не задуматься получило смысл: смело и без колебаний решиться. Например, у С. Т. Аксакова в «Семейной хронике»: «Она знала, что Алексей Степаныч не задумается умереть за нее». На основе глагола задуматься сложился в XVIII в. производный глагол призадуматься, получивший более яркую народную окраску.

Прилагательное задумчивый, сначала выражавшее значение «склонный предаваться думам, погруженный в себя, в свои мысли», стало в 10–30-х гг. XIX столетия излюбленным словом так называемой романтической литературы. Экспрессия этого слова сгустилась, его смысловой вес увеличился. В нем выступили новые оттенки: мечтательный, отличающийся глубокой сосредоточенностью, молчаливо-замкнутый в себе (и несколько загадочный). Слово задумчивый начало применяться как эпитет к очам, глазам, голове, лицу и т. д.

Ср. у Л.  Толстого в «Отрочестве» тенденцию к разрушению «романтической» фразеологии: «Хлопотунья-хозяйка отворяет скрипящие ворота, выгоняет задумчивых коров на улицу».

Смысловая эволюция прилагательного задумчивый отражалась и на употреблении слова задумчивость. Но сверх этого слово задумчивость прочно вошло в состав нескольких экспрессивных образных выражений, сложившихся в романтическом стиле первой трети XIX в.: выйти из задумчивости, погрузиться в задумчивость, очнуться от задумчивости, рассеять или разогнать задумчивость и т. д. Легко заметить, что некоторые из этих фразеологических контекстов являются общими у слова задумчивость с словами грусть, печаль, уныние.

По способу образования с словами задуматься и задумчивый тесно связаны слова вдуматься и вдумчивый. Эти слова возникли в русском литературном языке значительно позднее – не ранее 20–40-х гг. XIX в. Они не зарегистрированы ни одним толковым словарем русского языка до Далева Словаря. У Даля читаем: «Вдумываться, вдуматься во что, углубляться мыслию; обдумывать, обсуждать дело основательно, со всех сторон; освоиться с чем, обдумывая. Задача не мудрая, а не вдумавшись, не решишь. Вдумчивый, кто может вдумываться во что, склонен вдумываться, вникать мыслию, постигать умом. Вдумчивость ж. принадлежность, свойство вдумчивого» (сл. Даля 1880, 1, с. 176). В слове вдумчивый, кроме значения «склонный, способный глубоко вникать, вдумываться во что», развивается позднее оттенок: «выражающий вдумчивость, серьезную, сосредоточенную мысль» (сл. Грота – Шахматова, 1895, 1, с. 357).

Опубликовано в составе большой статьи «Об основном словарном фонде и его словообразующей роли в истории языка» (Изв. АН СССР, ОЛЯ, 1951, т. 10, № 3) как одна из нескольких иллюстраций, «свидетельствующих о том, что способы образования новых слов от одних и тех же слов, вошедших в основной словарный фонд, в разные периоды развития языка могут изменяться» (с. 228). В архиве сохранилась рукопись на 8 пронумерованных листках разного формата, озаглавленная «К истории слов: задуматься, задумчивый, задумчивость и вдуматься, вдумчивый, вдумчивость».

Здесь публикуется по оттиску с внесением ряда необходимых поправок и уточнений. – В.  Л.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Этимологию Грота поддерживал Д.  К.  Зеленин, относивший слово ермолафия к семинарским словам. Он писал: «Даль удачно связывал это слово с старинным (встречается уже в Ипатьевской летописи) названием церковной книги ирмологион – ермолой. Окончание слова греческое: срв. Επιτάφια, Ελάφεια. (по произношению Рейхлина, которое всегда господствовало в бурсе). Окончание это проникло и в некоторые чисто русские слова; например, в Сарапульском уезде я слышал: молодафья– «молодушка, молодайка, молодая женщина"» (Зеленин, Семинарские слова, с. 114)¹⁰².

Ср. в «Воспоминаниях педагога» (В. Г. фон-Бооля) о быте кадетских корпусов в 40–60-х годах XIX в.: «Офицеры, вышедшие в гвардию из кадетских корпусов, были по большей части люди образованные и умные; офицеры же, переведенные из армии..., были люди умственно ограниченные, щеголявшие в разговорах плоскими остротами. Они, правда, относились строго к своим служебным занятиям (фронтовым), но зато ничего не признавали дальше фронта: науку и академии они презирали, относясь к ним с насмешкой, и даже выдумали особое слово, выражавшее полное их пренебрежение к науке, но которое они признавали верхом остроумия. К чему, говорили они, идут в разные академии изучать ”иеромалафию“ (т. е. науку), нам нужен строй и преданность службе и престолу, а для этого никакой иеромалафии не нужно; пусть бы надевали фрак, и тогда бы шли в академии» (Русск. старина, 1904, август, с. 288–289).

Заметка ранее не публиковалась. Печатается по рукописи, сохранившейся в архиве (3 листка разного формата). – В.  Л.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Слово ерунда встречается в языке Белинского (ср. в письме к К. Аксакову: «Не знаю, писал ли я вам, что Достоевский написал повесть: ”Хозяйка“ – ерунда страшная»), И. С. Тургенева (в письме: «это все совершеннейшая дребедень и ерунда»), А. В. Дружинина¹⁰³, А. А. Григорьева, Достоевского (в «Преступлении и наказании»: «подпевал какую-то ерунду, силясь припомнить стихи») и других писателей натуральной школы не только в значении «дрянь», но и «вздор, чушь».

В соответствии с этой этимологией Н. С. Лесков в «Соборянах» создает такой диалог между протопопом Савелием Туберозовым и дьяконом Ахиллой:

«– Да вы, душечка, отец Савелий, пожалуйста, не опасайтесь, теперь за слова ничего – не запрещается.

– Как, братец, ничего? Слышать скверно.

– О-о! Это с непривычки. А мне так теперь что хочешь говори, все ерунда.

– Ну вот опять.

– Что такое?

– Да что ты еще за пакостное слово сейчас сказал?

– Ерунда-с!

– Тьфу, мерзость!

– Чем-с?... все литераты употребляют.

– Ну, им и книги в руки: пусть их и сидят с своею «герундой», а нам с тобой на что эту герунду заимствовать, когда с нас и своей русской чепухи довольно?

– Совершенно справедливо, – согласился Ахилла и, подумав, добавил, что чепуха ему даже гораздо более нравится, чем ерунда.

– Помилуйте, – добавил он, опровергая самого себя, – чепуху это отмочишь, и сейчас смех, а они там съерундят, например, что бога нет, или еще какие пустяки, что даже попервоначалу страшно, а не то спор».

Как видим, протопоп Туберозов из «Соборян», критически настроенный в отношении обличительного направления русской литературы, увидел в слове герунда заимствование. Он не признал его родным, семинарским.

Ф. Е. Корш, разбирая исследование М. Р. Фасмера, писал: «ахинея не «absurdus», а скорее verba absurda и res absurdae, попросту – чепуха. Сопоставление Грота с афинея, «афинейская мудрость» из 〄θηναĩοѕ грешит тем, что такого русского слова нет; но для бурсаков-остроумцев, превративших gerundium в ерунду, могло послужить источником или пресловутое 〄νδρεѕ 〄θηναĩοѕ, известное и им, или ссылки на Афинея Дипнософиста»¹⁰⁴.

А. И. Соболевский полагал: «Неясное по образованию ерунда́ – чепуха, вздор может восходить и к яронда́и к еронда́ (ср. ёра, ёрник и т. п.). Первоначальное значение могло быть: злобное вранье» Ср. «бурда́ – шум, смесь жидкостей (ср. буря и др.)... Ст.-чешск. burda – буря, смута, битва»¹⁰⁵.

Статья ранее не публиковалась. Печатается по рукописи, сохранившейся в архиве на 7 рукописных листках ветхой бумаги разного формата. – В.  Л.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Правда, в памятниках XV в. такие случаи употребления формы есть и есть ли в значении, близком к условному союзу, исключительны, редки. Даже в XVI – первой половине XVII в. лишь отдельные и притом немногие авторы знают этот союз (напр., Пересветов, Курбский, Толочанов – в 50-х годах XVII столетия). «Полной выразительности союз достигал именно в объединении с частицей ли, которая и сама могла иногда (в древнейших памятниках русского языка) выступать в качестве подчинительного союза условных предложений»¹⁰⁶. Однако и примеров употребления ес(ть)ли до конца XVII в. в письменности очень немного.

В конце XVII в. союз если начинает проникать и в деловой язык приказов, но крайне медленно. Лишь в самом конце XVII в. – в первое десятилетие XVIII в. союз если достигает широкого распространения в официально-деловом стиле и в то же время усваивается более широкими массами городского населения. Впрочем, в правительственном языке, в деловом языке правящих верхов общества употребление если ограничивается распространением в начале XVIII в. условного союза ежели.

Наблюдения над стилем авторов, которые раньше всех начали свободно пользоваться союзом если, более раннее и более широкое распространение союза если в украинском языке, где он в XVI в. проник уже в высокий церковнославянский стиль, последовательное употребление этого союза в переводах с польского – все это говорит за то, что зревшие в самом русском языке тенденции к превращению формы есть ли (употребительной в вопросительных и разделительных предложениях) в условный союз получили сильный толчок, остро возбуждающее воздействие со стороны украинского и польского языков. В польском языке союз jeśli (первоначально в форме jestli) получает распространение в письменности к середине XV  в.¹⁰⁷ «Итак, можно предполагать, что возникший на русской почве из глагола союз есть или (иногда) есть ли не получил всеобщего признания и не вошел в широкое употребление в письменности до тех пор, пока не получил поддержки со стороны как литературных памятников на украинском и польском языках, так и со стороны живых представителей этих языков, причем утвердился он первоначально в языке знати... В язык широких масс городского населения он попадает уже в XVIII в. ...»¹⁰⁸.

Заметка ранее не публиковалась. Сохранилась рукопись (3 пожелтевших от времени листка), по которой и печатается настоящий текст.

Замечания о союзе если находим также в двух ранее опубликованных работах В. В. Виноградова: «Основные проблемы изучения образования и развития древнерусского литературного языка» (Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 125; см. статью «Аще» в III ч. настоящего издания).

«В XVI и особенно в XVII в. происходит развитие и закрепление новых форм синтаксической связи (например, с союзом если, распространение возникших с конца XV в. союзов типа потому что, оттого что и т. п.)» (Вопросы образования русского национального литературного языка //  Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 189). – Е.X.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

В. В. Макушев в своей работе «Следы русского влияния на старопольскую письменность»¹⁰⁹ отметил в польском памятнике XV в. (Ułamek starożytnego kazania о małżeństwie – Отрывок старинной проповеди о браке) слова zensczynaa (женщина) и msczyna (мужчина) и отнес их на счет русского влияния. С.  Пташицкий возражал против признания этих слов русизмами. Он писал: «Zensczyna в чешском постоянно...; суффикс упа не редкость в польском и чешском...» (ЖМНП, ч. 191, 1877, май, с. 142).

Слово женщина было отмечено А. X. Востоковым в Хронографе XVI в.: «оже азъ есмь женщина а вы храбрища войская» (Востоков, Сл. ц-сл. яз.). А. А.  Потебня приводил слова женщина и мужчина (ср. польск, żeńszczyzna и mszczyzna) для иллюстрации перехода значений от отвлеченности к собирательности и затем единичности. Соответствующие польские слова в XVI – XVII вв. еще сохраняли собирательное значение – «Женьщина и поль. -yzna, – а) свойство одной женской особи, причем женьска – существит., как в вр. обл. (сиб.) «женьски идут», как в серб., чешск. ženská.

Таким же образом мужьчина, поль. -yzna- а) свойство того, кто мужьскъ (сущ., как в ст. русс. дѣтьскъ, поль. dziecko, дитя). Отсюда то и другое б) собират. ж. р. мужчины, женщины. В нов. поль. ten mszczyzna, в русс. и литер. этот мужчина, вр. эта женщина – от собирательного, следов коего в русс. впрочем не осталось» (Потебня, Из зап. по русск. грам., 3, с. 33).

В говорах московского района, как это отмечено В. И. Чернышевым, мужчина обозначает мужика, крестьянина: «Пущай пользуется мущина, не чем багатай чилавек. (Р.). И в Харугине мущиной называется мужик, барина так не назовут. ”Он барин, мущи́най ево назвать, мужиком силичь, ни падабает“» (Чернышев, О народн. говорах, с. 131).

В «Живописце», в «Опыте модного словаря щегольского наречия» (1772, л. 10): «Мужчина притащи себя ко мне, я до тебя охотница», «Ах, мужчина, как ты не важен!», «Ах, мужчина, как ты забавен!», «Ах, мужчина, ты уморил меня» (Русск. сатир. журналы XVIII в., с. 179).

У Фонвизина в его «Всеобщей придворной грамматике» (1788):

«Вопр. Что есть придворный род?

Отв. Есть различие между душою мужескою и женскою. Сие различие от пола не зависит: ибо у двора иногда женщина стоит мужчины, а иной мужчина хуже бабы» (там же, с. 222).

А. В. Суворов писал своей дочери: «Мой очень покорный поклон: графу твоему мущине» (Мордовцев, с. 36), «Наташа, привези графа Александра Николаевича (новорожденного ребенка, внука Суворова. – В. В.) ко мне в гости, а он пусть о том попросит своего батюшку, твоего мущину» (там же, с. 37).

Очевидно, в том же значении «муж» употреблено слово мужчина и в таких шуточных стихах Н.  А.  Львова, относящихся к концу XVIII – началу XIX в.:

Катерина!

Ты причина,

Что лишен мужчина

Чина.

Был детина,

Стал скотина:

О судьбина!

У А. С. Шишкова в «Рассуждении о старом и новом слоге российского языка» (1813): «Милыя дамы, или по нашему грубому языку женщины, барыни, барышни, редко бывают сочинительницами, и так пусть их говорят, как хотят» (с. 150). У Лермонтова в «Вадиме»: «Представьте себе мужчину лет пятидесяти, высокого, еще здорового, но с седыми волосами и потухшим взором...» (гл. 2). «В этой комнате протекала половина жизни молодой девушки, прекрасной, пылкой... здесь ей снились часто молодые мужчины, стройные, ласковые...» (гл. 7). «На мураве, под огромным дубом, окруженные часто сплетенным кустарником, сидели два человека: мужчина и женщина; их руки были исцарапаны колючими ветвями, и платья изорваны в долгом странствии сквозь чащу; усталость и печаль изображались на их лицах, молодых, прекрасных» (гл. 21).

Ср. у Тургенева в речи Базарова («Отцы и дети», гл. 7): «...Человек, который всю свою жизнь поставил на карту женской любви и когда ему эту карту убили, раскис и опустился... этакой человек – не мужчина, не самец».

Статья ранее не публиковалась. Печатается по рукописи, сохранившейся в архиве на 10 ветхих листках разного формата.

К истории слов мужчина и женщина В. В. Виноградов обращался и в других работах: «... с XIV – XV веков начинает активизироваться в русском языке на базе основного словарного фонда образование имен существительных с суф. -щин, а с XIII – XIV веков с суф. -щина. Именно к этому периоду относится образование слов женщина и мужчина» (Словообразование в его отношении к грамматике и лексикологии (На материале русского и родственных языков) //  Виноградов. Избр. тр.: Исслед. по русск. грам., с. 186).

«Д.  И.  Буслаев и особенно А. А.  Потебня ... глубже вникли в причины перехода конкретных, абстрактных и собирательных понятий (вроде слуга, служба, простота, старина, мужчина и т. п.) в категорию лица. Они приоткрыли завесу над историей развития слов общего рода на –а» (Виноградов. Русск. язык, с. 67).

«Непродуктивные презрительные клички, возникшие вследствие персонификации слов с живым отвлеченным и собирательным суффиксом -щин(а):деревенщина, военщина и др. Ср. мужчина» (там же, с. 70). – В. 
Л.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3

Об «Истории Государства Российского» Карамзина Пушкин писал (в1825 г.): «Что за чудо два последние тома Карамзина. Какая жизнь! C"est palpitant comme la gazette d"hier». П.  А. Вяземский раскрывает источник этого выражения (в письме к А.  Ф. Воейкову от 25 февр. 1824 г.): «Ваша петербургская проза тоща до крайности... Вы не даете насущного хлеба, а кормите сухарями. Кажется, Ривароль говорит о Мирабо, что главное в нем достоинство было qu"il écrivait et parlait sur des objets palpitants de l"intérêt du moment. Вот правило, коему должен следовать журналист. А у вас никогда не дождемся этого трепетания»¹¹⁰. В письме П. А.  Вяземского к А. Я. Булгакову (от 5 дек. 1830 г.): ”Vos lettres seront doublenent palpitantes de l"intérêt du moment“ (Русск. архив, 1879, № 5, с. 408).

В письме П. А. Вяземского А. И. Тургеневу (от 18-го сент. 1828 г.): «Я на днях схватил животрепещущую черту руссицизма, русский бог так в ней и пыхтит» (А. Тургенев, Переписка с П.  Вяземским, 1, с. 67). У того же П. А. Вяземского в письме к А. И. Тургеневу (от 4 сентября 1832 г.): «Все вырезывали фигурки из картона и наклеивали. Старуха Бобринская ввела эту проклятую моду, и никогда другого ничего не видишь. Гостиные наши и то были не очень животрепещущи, а теперь только и шевелятся, что пальцы да ножницы, pour couper le fie de tous les discours. И барыньки, и барыни, и щеголи, и сановники – от Петербурга до Петергофа – всё вырезывает» (там же, 1, с. 104).

С нашей теперешней точки зрения наиболее подходящим переводом французского выражения – palpitant de l"intérêt du moment было бы, пожалуй, слово злободневный. Но это слово привилось русскому литературному языку во второй половине XIX в. Русской дворянской интеллигенции начала XIX в. оно показалось бы чересчур церковнославянским. Этот запах семинарской церковнокнижности шокировал светские навыки и вкусы европеизированного дворянства первой трети XIX в. Так история значений русского слова животрепещущий связалась с семантическим развитием французского palpitant¹¹¹.

Несомненно, что в самом употреблении французского palpitant наблюдалось семантическое соответствие со словом животрепещущий¹¹².

Слово животрепещущий быстро вошло в литературный оборот 20–30-х годов и начало обрастать переносными значениями. Оно открывало новые возможности образного выражения мыслей, оценок и представлений. Один круг значений и их оттенков возникал около основного профессионального, «рыбного» значения – животрепещущий. Эта семантическая сфера оказалась особенно подвижной в языке писателей, склонных к широкому использованию разных социально-групповых диалектов живой устной речи.

Например, у Лескова в рассказе «Архиерейские объезды»: «...узрел там животрепещущих щук». В языке Лескова из этого значения вырастает каламбурно-ироническое применение слова животрепещущий к женщинам, преимущественно полным (с оттенком: «волнующийся, подернутый дрожью»). Например: «Полная, животрепещущая дама» («Котин доилец и Платонида»); «животрепещущая дама, вооруженная большим кухонным ножом, засучив правый рукав своей кофты, прямо направилась к двери конторы» («Соборяне»).

Вообще же метафорическое распространение этого конкретного значения животрепещущий шло по двум направлениям.

С экспрессией шутливости животрепещущий вдвигалось в синонимический ряд слов (в их прямых значениях): шаткий, колеблющийся, зыблющийся, зыбкий, находящийся в постоянном движении. Например, у Тургенева в «Записках охотника»: «Невесело также переправляться через животрепещущие мостики» (сл. Грота – Шахматова, 2, с. 458). У И. И. Панаева в повести «Маменькин сынок» (1845): «Коляска, запряженная четверкою в ряд, в великолепной сбруе, с малиновым звоном, переехав животрепещущий мостик, перекинутый через речку Сычиху, поднималась на холм прямо к баревому дому» (Панаев 1888, 4, с. 408). У Лескова: «Это был животрепещущий домик с досчатыми переборками» («Совместители»). У Гоголя в «Мертвых душах» встречается даже такое употребление: «Сверток завертелся под легкою бечевкой, охватившею его животрепещущим узлом».

В применении к внутреннему миру человека, к его чувствам, свойствам и настроениям животрепещущий в индивидуальном употреблении приобретало оттенок: «беспокойный, находящийся в постоянной тревоге, в возбуждении, волнующийся». Например, у И. С. Аксакова в «Письмах»: «Видно здесь только мелкое тщеславие, животрепещущее и радующееся малейшему успеху».

Гораздо более живой силы и семантического притяжения обнаружило то значение слова животрепещущий, которое было открыто В.  Ф. Одоевским («полный жизни и интереса, соответствующий жизненным потребностям и общественным запросам данного момента»). Гоголь в своей статье «О движении журнальной литературы в 1834 и 1835 году» (1835) писал: «”Телескоп“ наполнялся статьями, в которых не было ничего свежего, животрепещущего». В. Г. Белинский в статье «Несколько слов о ”Современнике“» замечал: «У нас в Москве этот журнал есть истинная новость, новость дня, новость животрепещущая». Подхватывает новое слово и Вяземский, очень чуткий ко всякому острому выражению:

Под твой рассказ народной были,

Животрепещущий рассказ,

Из гроба тени выходили.

(Д.В. Давыдову)

В русском литературном языке второй половины XIX в. слово животрепещущий в этом значении стало очень актуальным, особенно в журнально-публицистических стилях. Например, у Достоевского в «Дневнике писателя»: «Животрепещущие, насущные темы разговоров»; у Тургенева в «Литературных и житейских воспоминаниях»: «Как будто нет тысячи других, животрепещущих вопросов» и т. п.

По-видимому, в языке Гоголя произошел перенос слова животрепещущий в область эпитетов, определяющих приемы, средства и продукты художественного творчества. В слове животрепещущий наметился новый смысловой оттенок: «обладающий живой, выразительной силой, одушевленный, жизненно значительный, глубоко волнующий». В статье «В чем же, наконец, существо русской поэзии и ее особенность» Гоголь так характеризовал самородный ключ русского народного творчества: «Струи его пробиваются в пословицах наших, в которых видна необыкновенная полнота народного ума, умевшего сделать всё своим орудием: иронию, насмешку, наглядность, меткость живописного соображения, чтобы составить животрепещущее слово, которое пронимает насквозь природу русского человека, забирая за всё ее живое».

От прилагательно-причастной формы – животрепещущий Гоголь образовал глагол – животрепетать и употребил его тоже в применении к русскому слову. В «Мертвых душах»: «Но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово».

Язык Гоголя оказал огромное влияние на русский литературный язык XIX в. И это словоупотребление укрепилось и расширилось в языке крупнейших русских писателей второй половины XIX в. Например, у Гончарова в «Обломове»: «...с тою же животрепещущею верностью подробностей и рельефностью картин...»; в «Обрыве»: «Сатира – плеть: ударом обожжёт, но ничего тебе не выяснит, не даст животрепещущих образов».

В заключение можно отметить, что животрепещущий вызывало к жизни более благозвучное, хотя и более архаическое, прилагательное новообразование в поэтическом языке Тютчева – животрепетный:

Вот тихоструйно, тиховейно,

Как ветерком занесено,

Дымно-легко, мглисто-лилейно

Вдруг что-то порхнуло в окно.

............................

Вдруг животрепетным сияньем

Коснувшись персей молодых,

Румяным, громким восклицаньем

Раскрыла шелк ресниц твоих.

(Вчера в мечтах обвороженных)

Ср. у Бенедиктова:

И класть клеймо бездушным поцелуем

На жизнию трепещущих устах.

(К Н-му)

Перси жизнию трепещут...

(Падение)

Опубликовано в Уч. зап. Моск. пед. дефект. ин-та (т. 1, 1941) в составе большой статьи «Лексикологические заметки» вместе со статьями об истории слов и выражений витать, мерцать, злободневный, втереть очки, квасной патриотизм. Сохранился более полный машинописный экземпляр с поздней авторской правкой, не вошедшей в опубликованный текст.

Здесь печатается по этому машинописному экземпляру с добавлением цитаты из рассказа И. И. Панаева «Маменькин сынок», сохранившейся в архиве на отдельном ветхом листке. – Е.  К.

История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3