Свистопляска
В.В. Виноградов
История слов
Свистопляска
СВИСТОПЛЯСКА
Индивидуальная инициатива, личное творчество играет огромную роль в истории слов. Индивидуальное – не антитеза социального, а лишь его выражение или вариация.
В современном русском языке слово свистопляска применяется для обозначения крайне разнузданного, безудержного проявления каких-нибудь общественных настроений. Это слово свойственно, главным образом, публицистическому стилю и окутано резкой экспрессией пренебрежения. Например, этим словом воспользовался Сталин в своем отчетном докладе XVII съезду партии о работе ЦК ВКП(б) в 1934 г. для характеристики военного ажиотажа буржуазных стран: «В обстановке этой предвоенной свистопляски, охватившей целый ряд стран, СССР продолжал стоять за эти годы твердо и непоколебимо на своих мирных позициях».
Слово свистопляска было очень употребительно и в интеллигентском языке предреволюционной эпохи. Например, в письме Л. Н. Андреева к Л. М. Леонидову от 29 марта 1914 г. о повести «Мысль», вызвавшей оживленную полемику, читаем: «И не думай, дорогой мой, что я хоть капельку огорчен свистопляской. Ничего другого в душе нет, кроме огромной радости, что на свет явился Керженцев» (Реквием, с. 83).
В этом отвлеченном публицистическом значении слово свистопляска было впервые применено в начале 1860 г. знаменитым русским историком М. П. Погодиным. Оно заключало в себе каламбурный намек на сатирико-юмористический журнал «Свисток», издававшийся при «Современнике» и руководимый Н. А. Добролюбовым. В открытом письме к Н. И. Костомарову с вызовом на диспут по вопросу о происхождении варягов (диспут этот состоялся 19 марта 1860 г. в актовом зале Петербургского университета) М. П. Погодин иронически назвал революционных редакторов «Современника» – Н. Г. Чернышевского и Н. А. Добролюбова – «рыцарями свистопляски» (Ткачев, 4, с. 423). Это выражение было тотчас иронически подхвачено самим Н. А. Добролюбовым. В № 4 «Свистка» за 1860 г. («Современник» № 3) появилась статья этого критика, направленная против М. П. Погодина, под заглавием: «Наука и свистопляска, или как аукнется, так и откликнется». Здесь, между прочим, Н. А. Добролюбов писал: «Он [М. П. Погодин. – В. В.] изобрел для нас особое название: ”рыцари свистопляски“». Ср. в этой же статье-памфлете по поводу изложения Погодиным сказания о почке [ошибочно – вместо о пучке!] розог:
Явился норманщик с Москвы
Во имя науки,
И важно, пространно – увы! –
Толкует – о пуке.
Пришла ж академику мысль
Скрываться за сказки!
Скорей его, Клио, причисль
К друзьям Свистопляски.
(Добролюбов 19 41, с. 139)
Характерен также Добролюбовский «Романс Михаилу Петровичу Погодину от рыцаря свистопляски»:
Когда б он знал, что рыцарь Свистопляски
Невольно с ним сливается душой
И больше рад его ученой ласке,
Чем он был рад, музей продавши свой
(там же, с. 142).
Ср. также сатирическое «Призвание» (М. П. Погодину от рыцарей «свистопляски»). В стихотворении Н. А. Добролюбова «В начале августа вернулся я домой»:
«Какими новыми идеями умы
Проникнуты теперь в святой моей отчизне?
На европейские дела как смотрим мы?
И как устроились мы в нашей русской жизни?» –
«Ха-ха-ха-ха-ха-ха»... мне дружный был ответ...
Мне бросилась в лицо пурпуровая краска...
Но скоро понял я, что тут обиды нет, –
А просто предо мной свершалась свистопляска
(там же, с. 177).
Ср. также в «”Свистке” ad se ipsum»:
А впрочем, читатель ко мне благосклонен,
И в сердце моем он прекрасно читает:
Он знает, к какому я роду наклонен,
И лучше ученых мой свист понимает.
Он знает: плясать бы заставил я дубы
[, совсем изменил бы их нравы и доли, ]
Когда б на морозе не трескались губы
И свист мой порою не стоил мне боли.
(там же, с. 178)
В «Искре» (1860, № 13) в карикатуре, изображающей диспут Н. И. Костомарова с М. П. Погодиным о варяго-руссах, была за спиной Костомарова представлена редакция «Современника», держащая знамя с надписью «Рыцари свистопляски».
В статье «Поездка Н. Г. Чернышевского в Лондон к А. И. Герцену» М. А. Антонович (известный публицист-шестидесятник. – В. В.) писал: «Тургенев... в душе относился с особенною злобностью, с возмущением и негодованием и тоже с презрением к свистопляске ”Современника“» (Антонович, Елисеев, с. 71–72). «Вспоминал ли эти свои слова и что чувствовал при этом воспоминании Герцен, когда из прекрасного далека наблюдал судьбу ”рыцаря свистопляски“ Чернышевского» (там же, с. 75). В «Воспоминаниях» Е. М. Феоктистова (реакционного начальника главного управления по делам печати. – В. В.) читаем: «...Одним из главных вожаков революционной свистопляски был некто Лев Тихомиров» (Феоктистов, с. 110).
Таким образом, с легкой руки М. П. Погодина слово свистопляска входит в стиль публицистической речи. Сначала оно имело яркую ироническую или сатирическую окраску, которая несколько менялась в зависимости от идеологии того общественно-политического лагеря, которым это слово применялось. Каламбурный намек на «Свисток» и «свистунов» уже к 70-м годам в этом слове отпадает или погасает. Слово свистопляска включается в разнообразные самантико-фразеологические контексты. Например, М. Е. Салтыков-Щедрин в письме к доктору Н. А. Белоголовому от 16 сентября 1883 г. пишет: «Сочувствие ваше мне особенно дорого в эти тяжелые дни, когда вокруг меня, умирающего, но еще живого, образовалась целая свистопляска самых паскудных ругательств, не предвещающих ничего доброго» («Дело», М., 1899, с. 122).
М. П. Погодин не сочинил и не изобрел слова свистопляска: он лишь остроумно и оригинально воспользовался старинным термином, который был хорошо знаком ему как историку и этнографу. Каламбурный перенос имени свистопляска на энергичную, боевую, обличительную деятельность революционно-демократической общественности 50–60-х годов был вызван, с одной стороны, историко-этнографическими интересами самого автора крылатого изречения – М. П. Погодина, а с другой, и в большей мере, – общей атмосферой идеологической борьбы 50–60-х годов между передовой революционно-демократической интеллигенцией (во главе с Добролюбовым и Чернышевским) и представителями консервативного славянофильства.
Слово свистопляска – народно-областное, этнографичекое. В. И. Даль так объяснял его первоначальное применение и его зарождение: «Свистопляска вят. тризна по убитым ошибкою вятчанами устюжанам (в XIV в.), пришедшим на помощь и принятым за неприятелей, за что первые прозваны слепородами и свистоплясами; в этот день (четвертая суббота от Пасхи) свищут в глиняные уточки и дудочки, на овраге, у часовни. // Свистопляс, разгульный тунеяд, шатун» (1866, 4, с. 137). В этом этнографическом употреблении слово свистопляска приблизилось к литературному языку в конце XVIII – в начале XIX вв. Оно было вынесено на поверхность литературной жизни волной «народности». Например, в «Дневнике» известного этнографа начала XIX в. проф. И. М. Снегирева записано под 22 ноября 1824 г.: «Он [Хитрово. – В. В.], по-видимому, был доволен, намекал о переводе его пиесы о свистопляске в Вятке» (с. 111).
В своем «Отчете о диалектической поездке в Вятскую губернию» (СПб., 1903) Д. К. Зеленин, печатая вятский словарь, замечает, что слово свистопляска теперь в вятском говоре встречается редко; оно вытеснено словом свистунья. «Свисту́нья. Ярмарка в г. Вятке, на четвертой неделе после Пасхи; торгуют главным образом детскими игрушками; одновременно бывает поминовение усопших. Даль: свистопля́ска (это наименование встречается теперь редко). ”На свисту́нью ходили, ездили“, ”много народу на свистунье?“» (Сб. ОРЯС. Т. 76, 1903, № 2, с. 141. О свистопляске см. также «Приложения к Вятским губернским ведомостям», 1902, № 56). «Народ собирается [на свистунью. – В. В.], – сообщает Н. 3. Хитрово, – с небольшими свистками... и стоя на валу, бросает глиняные шарики в ров, куда сходятся городские ребятишки собирать их». По преданиям праздник этот связывается с битвою 1392 г., в которой пало много устюжских воинов; будто бы устюжане пришли на помощь вятчанам, но «вятские слепороды» приняли их, в темноте ночи, за врагов и избили. Будто бы даже «куклы из глины, расписанные разными красками и раззолоченные» (теперь это изящные гипсовые статуэтки) в изобилии продаются на свистунье «в честь оставшихся после сражения вдов»336.
В работе И. М. Снегирева «Русские простонародные праздики и суеверные обряды»337 несколько раз упоминается о вятской свистопляске. Рассказывается об историческом поводе к установлению праздника свистопляски (битва вятчан с устюжанами в XIV в.): «Во время свистопляски, около надгробной часовни, по праздничному обычаю, расставляются шатры, продаются особенные, делаемые к этому дню и случаю глиняные лошадки, свистки с погремушками, шарики и разные лакомства. Там тогда ребятишки играют в куклы, беспрестанно свистят, приплясывая или становясь по обе стороны рва, как бы в наступательном положении, бросают друг в друга глиняными шариками, будто в напоминание воинской ошибки предков; свист же есть простонародное выражение промаха. Между тем вплоть до вечера продолжается гуляние вятчан; там поют песни под звуки скрипок и балалаек».
Д. К. Зеленин о вятской свистопляске пишет: «Весьма близок к семицким поминальным обрядам над убогим домом своеобразный народный праздник в гор. Вятке, известный теперь под именем свистуньи, а в старину, по словам старых авторов, свистопляски. Разница лишь в том, что праздник свистуньи посвящен не заложным покойникам вообще [т. е. умершим насильственной смертью. – В. В.], а убитым в одной битве 1392 г. (?) устюжанам. Кроме того, праздник этот совершается несколько ранее семика, а именно – в четвертую неделю после Пасхи. Имя свое праздник получил от того неумолкаемого свиста, который слышится в течение всего праздника. В настоящее время это детская ярмарка с преимущественною продажею детских игрушек; дети охотнее всего покупают глиняные свистульки и свистят в них. Но в старину было нечто иное» (Зеленин, с. 104–105).
По словам вятского историка Ал. Вештомова, панихида в четвертую неделю по Пасхе в Вятке «совершается на том самом месте, где происходило побоище и где похоронены убитые при том люди, а именно у северного глубокого рва, где с издревле находится на тот конец и часовня... После отправления сей панихиды собираются на то место жители и гуляют... Несколько лет назад тому [писано в 1807 г. – В. В.] происходили притом по обычаю язычников свисты и пляски, от чего и называется сей случай на Вятке свистопляскою, также обыкновенные притом были и кулачные бои» (Вештомов, с. 31).
Праздник свистопляски по традиции справлялся ежегодно в Вятке чуть ли не до революции. Об этом празднике вспоминал М. Е. Салтыков-Щедрин по возвращении из вятской ссылки в статье, напечатанной в 1856 г. в «Петербургских ведомостях» (см. Иванов-Разумник, с. 118).
В «Записках бурсака» С. И. Сычугова содержится такое опис>ание этого вятского обычая: «Праздник этот напоминает семик и, по преданию, установлен в память избиения вятичами своих союзников, пришедших к ним на помощь. Я не имел ни малейшего понятия о свистопляскеи попал, по неопытности, на нее... Место для праздника находилось в конце города и представляло глубокий овраг с высокими берегами, на которых размещаются десятки торговцев с булками, лакомствами и специально для этого дня приготовляемыми свистульками (вроде маленьких кларнетов) и глиняными шарами, окрашенными в черный цвет с разноцветными крапинками. Шары большие (с апельсин) были внутри пустые; мелкие же, величиною с грецкий орех, делались сплошными. На праздник являлась масса детворы, но много приходило и расфранченных барынь и мужчин, чиновников и купцов. Дети все снабжались свистульками, и в воздухе раздавалась ужасная какофония; взрослые же нагружались шарами, которые покупались целыми сотнями... Праздник начался киданием шаров сверху и подбиранием их ребятами в овраге... Представьте себе, что не только мужчины, но расфранченные в пух и прах барыни и даже дети с удовольствием, по-видимому, целились в головы овражных ребят» (Сычугов, с. 144–145).
Само слово свистопляска представляет собою словосложение типа: овцебык, куропатка, светотень и т. п.
Очерк «История значения слова свистопляска» открывает серию очерков, объединенных общим названием «Из истории русской литературной лексики» (статья опубликована в журнале «Вестник Московского университета», № 7, 1947; она включает также очерки: «Отсебятина», «На мази», «Стрелять – стрельнуть»). Этим заметкам предпослана аннотация, а также вступительный текст. Аннотация: «Автор считает подготовку и составление исторического словаря русского литературного языка, особенно нового периода, неотложной задачей русского языкознания. Только на этой основе может быть построена история лексико-семантических систем русского литературного языка. На конкретных фактах семантической истории четырех выражений: свистопляска, отсебятина, на мази и стрелять (в значении «добывать, выпрашивая или вымогая») автор показывает сложность и многообразие семантических процессов и социально-речевых связей в историческом развитии русского литературного языка XIX – XX вв.». Далее следует текст: «Одна из неотложных задач русского языкознания – это подготовка и составление исторического словаря русского литературного языка. Такой словарь мог бы отразить до некоторой степени изменения в составе русской литературной лексики, разнообразные процессы обогащения русского литературного языка новыми значениями, новыми словами и выражениями, а также многообразные условия и причины отмирания слов и фразеологических оборотов. На основе такого словаря – с помощью дополнительных сравнительно-исторических разысканий – могла бы быть построена история лексических систем русского литературного языка, и даже шире: историческая семантика русского языка.
Предлагаемые ниже четыре очерка по истории русских слов и выражений являются подготовительными материалами к исторической лексикологии русского литературного языка нового периода».
В архиве сохранилась рукопись на 13 листках (текст написан в разное время). Сохранился также оттиск статьи «Из истории русской литературной лексики», в текст которого внесена приписка рукою В. В. Виноградова: «В открытом письме Н. И. Костомарову с вызовом на диспут по вопросу о происхождении варягов (диспут этот состоялся 19 марта 1860 г. в актовом зале Петербургского университета)». Здесь печатается по оттиску, проверенному по рукописи, с внесением ряда необходимых исправлений и включением фрагментов, отсутствующих в публикации 1947 г. О слове свистопляска В. В. Виноградов пишет также в своих «Очерках» (1938, с. 391). – М. Л.
* * *
Хитрово Н. 3. Отрывок из журнала, писанного в Вятке, 1811г. // Труды и записки Общества истории и древн. росс. при Моск. универс., ч. 3, кн. 1. М., 1826. С. 272.
Русские простонародные праздники и суеверные обряды. М., 1837–1838, вып. 1. С. 182; вып. 3. С. 62–64.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Себялюбие
В.В. Виноградов
История слов
Себялюбие
СЕБЯЛЮБИЕ
В русском литературном языке, еще в донациональную эпоху освоившем основные, старославянские и греко-византийские модели словосложения, затем по их образцу самостоятельно возникали новые сложные слова. С XVIII в. русская многосторонняя система литературного словосложения была видоизменена и углублена влиянием иных методов образования сложных слов, укоренившихся в западно-европейских языках, особенно немецком. На почве старославянских типов словосложения стали развиваться новые отличные от них методы образования сложных слов. Иногда происходила своеобразная подстановка синонимичных морфем в уже отстоявшиеся формы сложных слов. Например, нельзя не заметить изолированного положения в ряду сложных слов, содержащих в своей второй части -любие: честолюбие, властолюбие, сластолюбие, женолюбие, братолюбие, добротолюбие, сребролюбие и некоторых других, слова – себялюбие (ср. прилаг. себялюбивый). Других – сложных имен существительных отглагольного типа с формой себя- в первой части в современном русском языке нет (ср. позднее образование себестоимость).
Правда, в индивидуальных стилях русской литературной речи XIX в. встречаются отдельные сложные слова, составленные из отглагольного имени существительного во второй части и формы себя – в первой. В драме А. А. Шаховского «Двумужница, или за чем пойдешь, то и найдешь»: «...статочное ли дело, чтоб она в другой раз посягнула на такое себягубство..?» (Шаховской, с. 142–143).
В «Дневнике» А. И. Герцена 40-х годов употреблены слова: себяобольщение и себяпознание.
Однако легко заметить, что слово себялюбие – образование более архаического типа. С другой стороны, нетрудно убедиться в том, что себя – это синонимический эквивалент первой части сам-о-: самолюбие, самообольщение, самопознание. Ясно, что сложные слова, включающие в первой части форму себя – и даже более архаические из них, как себялюбие, – представляют собой вторичное, более позднее явление в истории русского языка – сравнительно с такими старославянизмами, как самодоволие (α τάρκεα), самолюбие (α θάδεια) и т. п.
Слова себялюбие и себялюбивый не зарегистрированы в памятниках древнерусской письменности (ср. в «Материалах» И. И. Срезневского: себевластный в значении"самовластный, самостоятельный», греч. α τεξουσάα; т. 3, с. 320). Для выражения соответствующих значений в древнерусском языке служили старославянизмы: самолюбие ( пристрастие к самому себе, себялюбие; греч. α θάδεια φιλαυτίας), самолюбьство, самолюбивый (ср. самолюбьць) (Срезневский, 3, с. 250–251; ср. Востоков, Сл. ц.-сл. яз., т. 2, с. 163; Погорелов, Сл. к толк. на Псалтырь, с. 184). Это понятно. Местоименная основа само- как первая часть составных слов, выражала эту направленность качества, свойства, действия на субъект, на самого себя (ср. самомнение, самоубийца, самообольщение и т. п.).
Очевидно, слова себялюбие, себялюбивый, себялюбец явились тогда, когда смысловые оттенки слов самолюбие, самолюбивый, самолюбец – в общественном быту, далеком от церковной идеологии, существенно изменились, когда возникла потребность в новообразованиях для выражения понятий эгоизма, эгоиста т. п. В самом деле, уже в XVIII в. слово самолюбие, определявшееся в словарях Академии Российской как «любовь, пристрастие к самому себе» (сл. АР 1822) включало в себя новый признак – высокой оценки своих сил, своего социального достоинства, выражало чувствительность к мнению окружающих о себе.
Правда, еще в конце XVIII в. самолюбие и себялюбие воспринимались как синонимы. Так, в «Полном немецко-российском лексиконе», изданном Обществом ученых людей (1798, ч. 2, с. 488), die Selbstgefälligkeit передается через слова: самородие, самолюбие, любление самого себя», a die Selbstheit переводится словами: «самолюбие, себялюбие, личность».
Есть указания на то, что слова себялюбие, себялюбивый в 70–80-х годах XVIII в. еще воспринимались как неологизмы. А. Т. Болотов, найдя эти слова в стиле П. Львова, сочинителя романа «Российская Памела, или история Марии добродетельной поселянки» (1789, 2 ч.), отзывался о них, как о «словах совсем вновь испеченных»: «Но что касается до отваги господина сочинителя помещать тут же в сочинении своем многие совсем вновь испеченные и нимало еще необыкновенные слова, как например: ”себялюбие, себялюбивый, белольнистая борода, флейтоигральщик, челопреклонцы, великодушцы, щедротохищники“ и другие тому подобные; так в сем случае он совсем уже неизвинителен, и ему б было слишком еще рано навязывать читателям подобные новости, а надлежало б наперед акредитоваться поболее в сочинениях» (Лит. наследство. М., 1933, № 9–10, с. 217; ср. Виноградов. Очерки, 1938, с. 121).
В «Российской Памеле» Павла Львова (1789), между прочим, очень любопытен такой диалог между Виктором и Плуталовым о словах себялюбивый, себялюбие и самолюбивый, самолюбие (ч. 1-я, с. 25 и след.): «И так ты влюблен в Поселянку, поздравляю, прекрасной выбор, и весьма приличной благородному человеку, долженствующему быть себя любивым. – Себялюбивым – да что ты разумеешь, г. Плуталов, под словом себя любая, скажи. – Я разумею, отвечал Плуталов, человека хорошо мыслящего, не уничижающего себя ни в чем; то есть человека так себя уважающего, которой не позволит себе влюбиться в простую девку» (Львов, с. 25); «...Да кстате скажи мне, каковым же ты представляешь человека самолюбивого? – Таковым же, каковым и себялюбивого, это все равно, только одно произношение различествует. – Нет, а я так держусь в сем разделении батюшкиного мнения; который человека себялюбивого всегда почитал недостойным, ибо он его полагал безрассудным и низким, который, никогда не входя в самого себя, любит себя по одной наружности; не зная достоинств своих, полагает всю цену свою в одной лишь надменности и знает добродетель не по опыту: а потому только, что она называется добродетелью: по сему-то глупому высокомерию он почитает подлостию глядеть на бедного, и на мужика, кои тем только виноваты, что не богаты и не знатны. Самолюбивым же он называл всегда того, который справедливо чувствует и мыслит, и который из почтения к хорошим своим правилам, из стыдливости пред самим собою и из любви к себе не сделает не токмо порочного, но и предосудительного дела. Себялюбивого человека, говаривал он, оказывают низкие дела, презрение к ближнему; да и что может он сделать доброго, когда он никого более не любит и не видит как только самого себя, а напоследок как приглядится, то и сам себе будет несносен. Человека же самолюбивого оказывают великие и почтенные дела, снисхождение к бедным, и уважение достоинств во всяком роде; ибо, он знает, что всякий человек рожден быть самолюбивым, то есть рожден быть любящим как всех ровных ему человеков, так и себя. Должное и ограниченное самолюбие нужно для побуждения нашего; а есть ли оно преходит свои меры, то затмевает наше умозрение и перерождается в гнусное себялюбие. Вот мое мнение о тех словах, кои ты считаешь одинакими, каково оно?» (там же, с. 26–27).
Для истории употребления слова себялюбие интересны наблюдения над образованием и применением синонимических выражений. Масон А. М. Кутузов в письме к А. А. Плещееву (от 7–8 мая 1791 г.) писал: «Все мои выговоры, деланные и впредь делаемые, суть ничто иное, как действие моего собственнолюбия. Письмы твои приносят мне удовольствие; я люблю быть с тобою, ежели не лично, то хотя чрез письмы, и вот для чего стараюсь иногда прервать твое молчание» (Русский исторический журнал, 1917, №№ 1–2, с. 131). И тут же: «Благодарю тебя искренно за доброе твое мнение о будущих моих произведениях, скажу однако ж, что ежели нынешние мои правилы не пременятся, ежели не буду принужден на сие каким-либо непредвидимыми обстоятельствами и ежели самолюбие и жаждание пустыя, суетныя и по большой части весьма сомнительныя славы, не преодолеют моего разума, то ожидание твое останется навсегда тщетно» (там же, с. 132).
Слово собственнолюбие было широко распространено в масонской среде. Оно очень употребительно в масонской литературе. В деле о Новикове и его товарищах, изданном проф. Тихонравовым, в 5 т. «Летописей русской литературы и древности» (М., 1863), оно встречается в показаниях Лопухина И. В.: «Мы говаривали так, что старание сделаться приятными той особе, хотя в том виде, чтоб когда-нибудь благоволение ее обращать на обогащение себя и прочее, уже мерзки и гнусны в отношении к чистой добродетели, а вид сей, по свойственным человечеству пристрастиям, может тайно, иногда и самому себе несведомым образом, сокрываться под личиною мнимого доброжелательства. И ежели бы случилось привлечь благоволение той особы, то всегдашнее играние собственнолюбия и страстей человеческих могло бы породить в нас желание скорее той особе быть в возможности, благоволением оныя, существенно пользовать нас, а одна мысль такового желания есть адская и ужасная для сердца христиан и верноподданных» (с. 76).
Можно предполагать, что слово себялюбие составлено и пущено в литературный оборот великим русским сатириком Д. И. Фонвизиным. Дело в том, что в «Недоросле» Фонвизина это слово, встречающееся в речи Стародума, обставлено семантическими комментариями и, как острое новое обозначение, противопоставляется старому термину самолюбие.
В «Недоросле» (д. 3, явл. 1) читаем: «Тут не самолюбие, а, так назвать, себялюбие. Тут себя любят отменно; о себе одном пекутся; об одном настоящем часе суетятся» (Стародум).
Слова себялюбие, себялюбивый укрепляются в системе русского литературного языка XVIII в. и крепко входят в общенациональный словарный фонд русского языка.
У Пушкина в «Евгении Онегине» (гл. 7):
В которых отразился век
И современный человек
Изображен довольно верно
С его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой...
У Н. А. Некрасова в стихотворении «Поэт и гражданин» (1856):
Хитро скрывает ум надменный
Себялюбивые мечты...
У Тургенева в «Рудине»: «Себялюбие, – так заключил он, – самоубийство. Себялюбивый человек засыхает, словно одинокое, бесплодное дерево; но самолюбие, как деятельное стремление к совершенству, есть источник всего великого...».
Опубликовано в Ученых записках МГПИ им. Ленина (т. 56. М., 1948, Кафедра русск. яз., вып. 2) вместе со статьями «В сорочке родился (родилась)», «Двурушник, двурушничество», «Отчитать – отчитывать», «Завсегдатай», «Себялюбие, себялюбивый» под общим названием «Из истории русской литературной лексики». Сохранилась рукопись (9 пронумерованных листков разного формата) «История слов себялюбие, себялюбивый» и машинопись с авторской правкой (6 стр.). В. В. Виноградов вставил в машинописный текст отдельные куски. Например, в самом начале статьи после первой фразы был введен тезис об углублении системы русского словосложения в связи с воздействием (в XVIII в.) западно-европейских языков. В машинопись были включены два больших абзаца, начиная со слов «Для истории употребления слова себялюбие интересны наблюдения...» и кончая словами: «мысль, ... ужасная для сердца христиан и верноподданых» (они вошли в окончательный вариант).
При подготовке статьи к изданию В. В. Виноградов дополнил ее текстом (отсутствующим в рукописи и машинописи), который начинается словами: «В ”Российской Памеле“ Павла Львова...» и завершается: «Вот мое мнение о тех словах, кои ты считаешь одинакими».
Здесь публикуется по печатному тексту с внесением добавлений и поправок по машинописи.
Слово себялюбие упоминается В. В. Виноградовым в ряду других и в труде «Русский язык» (см. комментарий к статье «Отсебятина»). – Е. X.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Сени. Сень. Осенить
В.В. Виноградов
История слов
Сени. Сень. Осенить
СЕНИ. СЕНЬ. ОСЕНИТЬ
Ф. И. Буслаев в «Исторической грамматике русского языка. Синтаксис» т. 2 (М., 1869, с. 10) писал: «...одно и то же слово в различные времена, или по различным н аречиям одного и того же языка, имеет различные значения: так слово сѣни в древнерусском имеет значение залы или жилой комнаты вообще (откуда выражение: сенные девушки), а теперь означает, напротив того, такую комнату, в которой не живут, но которая с надворья ведет к жилым покоям; в церковнославянском же языке и у нас в книжной речи, слово сѣнь зн. тень, точно так же, как при слове стѣна – стѣнь, с пcк. твер. стѣно́к, стѣнко́ – тень, бросаемая предметом».
Акад. В. М. Истрин отметил слово сѣни в русском переводе «Хроники Георгия Амартола» (в соответствии с греч. λιακός) и признал это выражение русским, восточнославянским. Миклошичу слово неизвестно, но в наших летописях и грамотах оно встречается постоянно. В Житии Евтихия передано через «помост» (Истрин, Хроника Георгия Амарт., 2, с. 304).
Старославянское слово сѣнь употреблялось преимущественно в единственном числе. Оно обозначало не только тень, отбрасываемую предметом, но и «навес», а далее «шатер», «палатку», «сооружение, дающее тень». Например, в «Слове о полку Игореве»: «подъ сѣнию зелену древу»; в «Пандектах» Никона: «Единого же домоу пуста доидоста и сѣдъша в сѣни подъ стѣнью»; в «Хронике Иоанна Малалы»: «Създа велику сѣнь на четырѣхъ стлъпѣхъ»; в Юрьевском Евангелии 1119 г.: «Хощеши, да сътворимъ сьде трии сѣни» (τρεĩς σκηνάς).
Таким образом, в этом конкретном значении, слово сѣнь располагало формами множественного числа. Но, кроме того, с словом сѣнь в высоком и отвлеченном славянизированном слоге был связан целый ряд переносных абстрактных значений: 1. Нечто неясное, туманное, мечта. В Октоихе 1250 г.: «Въ истиноу соуета всячьская житие, сѣнь и сънъ»; 2. Образ, символ, прознаменование. Например, в Ефремовской Кормчей: «Дрѣвльняя же образы и сѣни яко истиньнааго въображения начьртания, ц(е)ркви прѣданыя, чьтоуще, благодѣть прѣже чьтемъ и истиноу» (σκιάς, umbras); 3. Покров, защита. Например, в книге Исайи: «подъ сѣнию рукы моея покрыю тя» (см. Срезневский, 3, с. 897–898).
В дальнейшей истории русского литературного языка значение «тень» и примыкающие к нему отвлеченно-переносные значения слова сѣнь укрепились и расширились. Они затем влились и в поэтические, стихотворные стили XVII и XVIII в. Но религиозно-культовые, мистические значения «предзнаменование, образ, символ; туманная мечта» в слове сень отмирают уже к концу XVII в.
Понятно, что прямое конкретное значение – навеса, сооружения, дающего тень, а далее: постройки, домашнего крова – перешло к омониму, широко известному и в восточнославянской речи и употреблявшемуся преимущественно в формах множ. числа, к слову сѣни, И. И. Срезневский находит в древнерусских памятниках три значения этого слова: 1) крыльцо; 2) дом, палаты и 3) портик. Но вернее видеть здесь оттенки и разновидности одного значения: «строение и сооружение, дающее тень, находящееся перед домом как служащее домом»; а затем шире: «вообще дом, палаты, постройка для жилья». В этом значении слово сени часто встречается в языке летописи. Например, в Лавр. Летоп.: «налѣзоша и подъ сѣньми лежаща (6683 г.); Вшедше въ дворъ, узрѣша Игоря на сѣнехъ и разбиша сѣни о немъ, и сомчаша и с сѣнии и ту убиша и конець всходъ (6655). В Псковск. летоп. (6835): А Шевкалъ побѣже на сѣни и зажже князь Александръ отца своего дворъ, и сгорѣ, а Шевкалъ, ту же сгорѣвъ, пропаде» (Срезневский, 3, с. 895–896).
Любопытна судьба производного от слова сѣнь церковнославянского глагола осенить. В древнерусской письменности он выражал значения: 1) покрыть сенью, тенью, затмить (напр., в «Пчеле» Публ. б.: Многажды осѣняють облаци солнце, а страсть оума); 2) в непереходном значении: спускаться, ложиться, покрывать сенью, тенью (в книге «Исход» по сп. XIV в.: Осѣняше на немъ облакъ); 3) прикрыть; защитить, оградить. Например, в Еванг. Луки (I. 35. Остром. Еванг.): Сила Вышьняаго осѣнить тя – έπισκιάσει); в Минее 1097 г.: Идеже осѣняеть благодать Твоя, Всехвальне, отьтоудоу и дияволя прогонися сила; в «Службе Варл.» XII в.: осѣни надъ главою его въ дьнь брани; // оградить, сделав рукою или свечами (рапидами) знамение креста (ср. в Вопросах Феогноста. 1276 г.). (Ср. значение слова осѣнение: 1) действие по глаголу осенить, осенять; 2) тень; 3) покров, покровительство, сила) (ср. Срезневский, 2, с. 754–755; ср. синонимы объсѣняти, осѣневати).
Глагол осенить приблизительно с той же серией значений дожил до конца XVII – начала XVIII в., затем он перешел в высокий славенский штиль русского литературного языка середины XVIII в., сохранив и тут свои основные значения. Он лишь утратил или ограничил чисто культовое, мистическое значение божественного покровительства, защиты в образе облака, тумана, тени.
Во всяком случае, в словарях Академии Российской различаются лишь два основных значения этого слова: «I) В Слав.: отбрасывая от себя тень, защищать от зноя солнечного; 2) В обыкновенном наречии значит относительно к священным особам: ограждать, благословлять, делая рукою или свещами знамение креста. Архиереи во время служения осеняют свещами. Осенить крестом» (сл. АР 1822, 4, с. 459).
Те же значения как живые регистрируются и словарем 1847 г. При этом основное значение описывается так: «Покрывать тенью. Деревья осеняют нас ветвями» (сл. 1847, 3, с. 93).
Однако эту картину никак нельзя назвать полной. Она не вполне соответствует живой действительности. В словарях не нашло отражений индивидуальное поэтическое словоупотребление второй половины XVIII и начала XIX в. На основе старого религиозно-мистического значения – «оградить, защитить неожиданным чудесным появлением» – вокруг слова осенить – осенять складывается новая фразеология: силу божию здесь заменяет поэтическое озарение, мысль, догадка, вдохновение. Представление о защите в образе облака, тумана, тени сменяется представлением о внезапном чудесном озарении.
Общая светлая поэтическая окраска слова осенить содействовала разветвлению оттенков и основного значения – «покрыть тенью». Вокруг этого значения группируются разнообразные фразеологические контексты.
Статья ранее не публиковалась. В архиве сохранилась рукопись (9 листков разного формата без нумерации), озаглавленная «Осенить», и машинопись (3 стр.). В архиве сохранилась также выписка: «З) перен., чего – «то, что дает защиту, покров, кров, что является убежищем, проютом, домом»:
...под сению кулис
Младые дни мои неслись
(Пушкин, Евгений Онегин);
В последний раз в сени уединенья338
Моим стихам внимает наш пенат.
В «Полтаве»:
Соблазном постланное ложе
Ты отчей сени предпочла.
4) «покровительство, защита»:
Таитесь вы под сению закона
(Лермонтов, На смерть поэта);
а также не вошедший в статью абзац, написанный на отдельном листке: «К 40-м годам слово сень, за пределами отдельных фразеологических сочетаний, становится малоупотребительным и в поэтической речи. Поэтому в академическом ”Словаре церковнославянского и рус. языка“ 1847 г. оно квалифицируется как слово церковное». – Е. X.
* * *
В полн. собр. соч. А. С. Пушкина в 16-ти томах представлен другой вариант этой строки: В последний раз в тиши уединенья... – Ред.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Скиталец, скитаться
В.В. Виноградов
История слов
Скиталец, скитаться
СКИТАЛЕЦ, СКИТАТЬСЯ
Изучение морфологического состава слов, сравнение их конструктивных элементов с живыми словообразовательными моделями разных эпох и разных диалектов нередко проливает яркий свет на историю лексики. Например, слово скиталец представляет собою не вполне обычное образование с суффиксом -лец, от глагольной основы скита- при глаголе скитаться. Как норма, производные существительные этого типа в литературном языке образуются от невозвратных глаголов, т. е. от глаголов без аффикса -ся: сиделец, владелец, кормилец, давалец, страдалец, постоялец, пришелец, погорелец; ср. жилец, др.-русск. полужилец.
Правда, в народных говорах изредка встречаются образования типа осталец «крестьянин, не вышедший на работу по наряду» (сл. Бурнашев, Опыт терм. сл., 2, с. 26). Но слово скиталец (женск. скиталица) и ныне воспринимается нами как слово высокого книжного стиля. Таким оно было уже с конца XVIII – начала XIX в. (ср. сл. 1847 г.). Между тем образования скиталец, скитальческий не указаны в языке древнерусской письменности XI – XV вв. Вся совокупность морфологических и лексических фактов говорит о том, что слово скиталец является искусственным литературно-книжным образованием довольно позднего происхождения, во всяком случае не раньше XVI в.
Необходимо заметить, что слово скитаться, не находящее себе параллелей в западнославянских языках и не свойственное белорусскому языку (Преображенский, 2, с. 299), по-видимому, проникло в русский язык из старославянского языка. Украинское скитатися едва ли не русизм. Во всяком случае народным русским говорам глагол скитаться чужд. Не случайно, что в южнославянских языках – словенском, сербском и болгарском – широко распространены родственные слова с теми же значениями: «странствовать, вести бродячий образ жизни, бродить, бродяжничать» (болг. скитам се, сербск. скитати се, скитач – «бродяга»; скита – «скитание, бродяжничество» и под.). Показательно также, что глагол скитатися в значениях «странствовать, путешествовать, бродить» засвидетельствован в древнейших памятниках русской письменности, восходящих к юго-славянским оригиналам. Например, в Сборнике 1076 г.: въвед [и] скытаюштааго ся по оулицамъ въ домъ свои (л. 20); ср. в Житии Стефана Пермского: оставилъ еси свое си стадо заблужатися и скытатися по горамъ (Срезневский, 3, с. 402). Книжная окраска была свойственна глаголу скитаться в языке XVII – XVIII вв.; сохраняется она и теперь. Есть основания думать, что и слово скиталец первоначально тоже носило на себе отпечаток церковно-книжного стиля. В воспоминаниях С. И. Сычугова, воспроизводящих быт бурсы 40–50-х гг. XIX в.: «с давних пор существовал в училище обычай на время убегать из него на волю, когда училищный режим придется невмоготу; беглецов называли у нас скитальцами» (Сычугов, с. 115).
Заметка ранее не публиковалась. Печатается по сохранившейся рукописи (2 листка). – И. У.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Самодур
В.В. Виноградов
История слов
Самодур
САМОДУР
Судьба некоторых народных слов в русском литературном языке тесно связана с именами великих русских писателей. На таких словах лежит неизгладимая печать индивидуального творческого гения. Многим даже кажется, что то или другое из этих слов изобретено самим писателем, а не взято им у народа. К числу таких слов относится слово самодур, которое тесно ассоциировано с литературным творчеством А. Н. Островского. Морфологический состав этого слова ясен. Он однороден со структурой таких слов, как самотек, самострел, самогон, самокат и т. п.
Слово самодур введено в литературный язык А. Н. Островским. Оно взято им из мещанско-купеческого диалекта, куда, в свою очередь, оно попало из устной народной речи. Впервые оно было применено Островским в пьесе «В чужом пиру похмелье» [напечатанной в журн. «Русский вестник» (1856, январь, кн. 2) и представленной на сцене Московского Малого театра 9 января 1856 г.]. Здесь в первом действии происходит такой разговор между губернской секретаршей Аграфеной Платоновной, близкой к купеческому кругу, и отставным учителем Иваном Ксенофонтовичем Ивановым:
«[Аграфена Платоновна:] ...Отец-то у него такой дикий, властный человек, крутой сердцем.
[Иван Ксенофонтыч:] Что такое: крутой сердцем?
[Аграфена Платоновна:] Самодур.
[Иван Ксенофонтыч:] Самодур! Это чорт знает, что такое! Это слово не употребительное, я его не знаю. Это lingua barbara, варварский язык.
[Аграфена Платоновна:] Уж и вы, Иван Ксенофонтыч, как погляжу я на вас, заучились до того, что русского языка не понимаете. Самодур это называется, коли вот человек никого не слушает, ты ему хоть кол на голове теши, а он всё свое. Топнет ногой, скажет: кто я? Тут уж все домашние ему в ноги должны, так и лежат, а то беда...».
В пьесе Островского «Не от мира сего» (1885): «Что она говорила-то?... ”Все будет ваше, только ведите себя хорошо и во всем слушайтесь меня“. Самодурство! Сейчас видно, что из купеческого рода». См. также в его пьесе «Не все коту масленица» (в речи вдовы купца – Кругловой): «Видела я, дочка, видела эту приятность-то. И теперь еще, как вспомню, так по ночам вздрагиваю. А как приснится, бывало, по началу-то, твой покойный отец, так меня сколько раз в истерику ударяло. Веришь ты, как я зла на них, на этих самодуров проклятых! И отец-то у меня был такой, и муж-то у меня был еще хуже, и приятели-то его все такие же; всю жизнь-то они из меня вымотали». Ср. у Островского в письме (1866): «Оппозиция как личная, так и общинная перед целым рядом самодурств (начиная от благодушного и кончая зверски-диким) была у нас слаба и оставила по себе бледные краски» (см. сб.: Русск. писатели о лит-ре, 2, с. 70).
То обстоятельство, что А. Н. Островский нашел необходимым при первом употреблении этого слова сопроводить его семантическим комментарием, толкованием, хотя бы от лица персонажей пьесы, свидетельствует о малораспространенности этого слова, об отсутствии его в составе ходячего литературного словаря. Островский был не уверен в том, что глубокий смысл этого слова будет понят и оценен без соответствующего пояснения.
Однако в русском литературном языке XVIII в. слово самодур было известно, хотя и не в значении человека упрямого, действующего по прихоти и произволу. Например, у Д. И. Фонвизина в письме к гр. Н. И. Панину из заграницы в 1772 г.: «Хотя, в самом деле, за будущее ручаться невозможно, однако турецкое изнеможение, вступление австрийцев в общее с нами согласие и самая справедливость дела нашего подает причину надеяться, что мир заключен будет по положенному основанию, каким бы самодуром на конгрессе поступлено не было»331. Ср. в романтической драме А. А. Шаховского «Двумужница, или за чем пойдешь, то и найдешь» (в речи слепого нищего Саватия): «...какая жена не захочет взять волюшку? благо, ей дают, да и кто на этом свете от самодура упасется?» (СПб., 1836, с. 142).
Очевидно, что здесь слово самодур употребляется в значении орудия и способа действия: «собственная прихоть, произвол, немотивированное неожиданное побуждение».
Такое употребление слова самодур замерло в русском литературном языке к 30– 40-м годам XIX в. Действительно, слово самодур не найдем ни в одном русском толковом словаре XVIII в. и первой половины XIX в. Правда, в «Опыте областного великорусского словаря» указывалось слово самодур, но со значением «самовар» Перм. Ирбит. (с. 197).
Лишь в Дополнении к «Опыту областного великорусского словаря» (СПб., 1858) находим: «Самодурить, гл. ср. и самодурствовать, гл. ср. Упрямиться. Псков. Твер. Осташ.
Самодурство, а, с. ср. Упрямство. Псков. Твер. Осташ.
Самодур, а, с. м. Упрямец. Псков. Твер. Осташ.
Самодурливый, ая, ое, пр. Упрямый. Псков. Твер. Осташ.» (с. 235–236). Однако есть основания думать, что и в этом значении народное слово самодур в речи литературно образованных людей уже было широко известно. Вот цитата из письма А. Серова отцу (от 4 августа 1843 г.): «По нынешнему твоему письму я могу угадать, как моя исповедь была принята тобою. Мне кажется, я даже вижу, как ты, читая ее, качаешь поникшей головой и искренно жалеешь о своем самодуре Александре!» (Музык. наследство, вып. 1, 1935, с. 215).
Понятно, что и в язык купечества и мелкого чиновничества слово самодур проникает из областной народной речи. Пущенное в широкий литературный оборот А. Н. Островским слово самодур было канонизовано великим революционно-демократическим критиком Добролюбовым, который в статье о «Темном царстве» вскрыл социальную природу и суть самодурства, «...дело не в личности самодура, угнетающего свою семью и всех окружающих, – писал он, – ...с уничтожением его не исчезает самодурство. Оно действует заразительно, и семена его западают в тех самых, которые от него страдают. Бесправное, оно подрывает доверие к праву; темное и ложное в своей основе, оно гонит прочь всякий луч истины; бессмысленное и капризное, оно убивает здравый смысл и всякую способность к разумной, целесообразной деятельности; грубое и гнетущее, оно разрушает все связи любви и доверенности, уничтожает даже доверие к самому себе и отучает от честной и открытой деятельности».
У Аполлона Григорьева в «Воспоминаниях» («Мои литературные и нравственные скитальчества») (1862–1864): «Буйные люди, стало быть, не ходили к моему наставнику, а ходили все люди смирные: только некоторые из них в пьяном образе доходили до сношений более или менее близких с городскою полициею, да и такие были, впрочем, у отца на дурном замечании, и более или менее скоро выпроваживались то тонкою политикою, то – увы! в случае внезапных приливов самодурства – и более крутыми мерами...». «Но натура человеческая так уж устроена, что даже при самой слабой закваске все-таки упорно стремится к самостоятельности и ее выражению в жизни и, разумеется, разнузданная, выражает в жизни не самостоятельность, а самодурство» (Ап. Григорьев, Воспоминания, с. 72 и 125).
В «Кратком послужном списке...» того же Аполлона Григорьева: «Писано сие, конечно, не для возбуждения жалости к моей особе ненужного человека, а для показания, что особа сия всегда... пребывала фанатически преданною своим самодурным убеждениям» (там же, с. 383).
У И. И. Панаева в очерке «Внук русского миллионера» (1858): «Глядя сегодня на этих тупых, бессмысленных и толстых женщин с бриллиантами и с черными зубами; на этих бородатых самодуров, налитых чаем..., я задыхался от негодования...» (Панаев, 1888, 4, с. 537). У Ф. М. Достоевского в рассказе «Скверный анекдот» (1862): «Было у него две дочери, а так как он был страшный самодур, пьяница, домашний тиран и, сверх того, больной человек, то и вздумалось ему вдруг выдать одну дочь за Пселдонимова». В «Зимних заметках о летних впечатлениях»: «...я вот уверен, что не всё и теперь у нас одни только фельдфебеля цивилизации и европейские самодуры; я уверен, я стою за то, что юный человек уже народился».
Ср. у А. Чужбинского в очерке «Самодуры»: «Лет тридцать назад по степным захолустьям самодурство доходило до такого безобразия, что теперь становится решительно непонятным, как общество, гордившееся уже Пушкиным и Грибоедовым, по наружности сходное с европейским, могло терпеть в себе особей, для которых не существовали ни закон, ни приличие, ни уважение чужой личности». Ср. тут же: «Большинство этих особей... имело свою точку самодурства» (Чужбинский, с. 73, 79). У А. Чужбинского в очерке «Самодуры» устанавливаются разные категории самодуров: «Самодур-пьяница и самодур-конелюб нередко совмещали в одном лице обе профессии, но самодур-экономист и самодур-безобразник действовали в диаметрально противоположном направлении. Самодур-начальник мог вмещать в себя самодурство ханжи по призванию, но самодур-собачник ни в каком случае не сходился с самодуром-реформатором. Наитие самодурства нередко посещало и особ нежного пола, и надобно сказать правду, что барыни, одержимые этим настроением, не только не отставали от мужчин-самодуров, а, случалось, превосходили последних, разумеется, проявляя самодурство не в столь разнообразных формах, по неимению такого обширного поля для своих эксцентрических выходок.
Само собою, самодуры не составляли касты и не от рождения получали наклонность к самодурству, но усвоивали ее впоследствии, хотя случалось, что и очень молодые люди, рано начавшие безобразничать, делались формальными самодурами, энергически развивая принятое направление, и, не дождавшись седых волос, достигали полного апогея» (там же, с. 79).
У П. А. Каратыгина в «Записках» (1850–1870): «Избалованный счастьем и легко доставшимися чинами и почестями, он [А. М. Гедеонов] заразился самодурством и был своенравен до пошлости, капризен до ребячества...» (Каратыгин, 2, с. 19); «...это была одна из медвежьих шуток его самодурства, чтобы поломаться над смирным человеком...»; «...самодур тем-то и отличается от порядочного человека, что в его поступках не доберешься здравого смысла» (там же, с. 41 и 42).
У И. А. Гончарова в «Материалах... для критических статей об Островском» (1874): «Он [Островский] пишет все одну картину... Картина эта ”Тысячелетний памятник России“. Одним концом она упирается в доисторическое время (Снегурочка), другим – останавливается у первой станции железной дороги, с самодурами, поникшими головой перед гласным судом...»; «Рядом с самодурством, в такой же грубой форме, сквозит человечность (например, в Любиме Торцове). Автор даже, вопреки строгим условиям критики, почти никогда не оставляет самодура кончить самодурством, – он старается осмыслить и отрезвить его под конец действия – например, того же Торцова (брата) или Брускова, – не слушая голоса логической правды и увлекаясь симпатией ко всему этому своему люду» (Русск. писатели о лит-ре, 1, с. 386, 388).
У того же Гончарова в письме к Ф. М. Достоевскому (1874): «Островский изобразил все типы купцов-самодуров и вообще самодурских старых людей, чиновников, иногда бар, барынь – и также типы молодых кутил» (там же, с. 416).
Статья ранее не публиковалась. В архиве сохранилась озаглавленная рукопись «История слова самодур» (9 пронумерованных автором листков), 2 вставки, место которых обозначено, и машинопись с авторской правкой (8 стр.).
Печатается по машинописи, сверенной с рукописью, с внесением ряда необходимых поправок и уточнений.
О слове самодур В. В. Виноградов упоминает также в «Очерках по истории русского литературного языка XVII – XIX веков»: «...”книжными“ становятся многие из тех слов, которые в литературном языке предшествующей эпохи причислялись к просторечию, напр.: быт, бытовой, бытовать, почин (в значении инициатива), суть, рознь, строй, отчетливый, дословный, корениться, обрядовый, противовес, самодур, ср. также набросок, накидок (esquisse), проходимец и др.» (Виноградов. Очерки, с. 428). – Е. X.
* * *
Фонвизин Д. И. Сочинения, письма и избранные переводы. СПб., 1866. С. 318.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Самость
В.В. Виноградов
История слов
Самость
САМОСТЬ
Слово самость не отмечено в языке древнерусской письменности (см. «Материалы» И. И. Срезневского). Но оно – книжного происхождения, [встречается в логике XVI в.]332. В русском литературном языке XVIII в. оно было очень употребительно, хотя не было включено [в словари].
В письме А. Г. Венецианова Милюковым (1820): «как тот счастлив, кого не ослепляет едкий свет необузданной суетности, всегда управляемой безумною самостью» (Венецианов, с. 135). Е. А. Баратынский писал И. В. Киреевскому в 1831 г.: «Когда-то сравнивали Байрона с Руссо, и это сравнение я нахожу весьма справедливым. В творениях того и другого не должно искать независимой фантазии, а только выражения их индивидуальности. Оба – поэты самости; но Байрон безусловно предается думе о себе самом; Руссо, рожденный с душою более разборчивою, имеет нужду себя обманывать: он морализирует, и в своей морали выражает требования души своей, мнительной и нежной» (Татевск. сб. с. 20).
Слово самость в значении «самобытность, индивидуальность, самостоятельность, личность» широко употреблялось В. Г. Белинским. Л. А. Булаховский замечает:
«Очень характерны для восприятия абстрактно-философской лексики Белинского в исторической перспективе, на фоне критики и ”публицистики“ его времени, обращенные к нему по поводу разбора ”Мертвых душ“ вопросы булгаринской ”Северной пчелы“. Булгарин просит критика растолковать, что значит ”осязаемо проступает его субъективность“, какая это субъективность, которая искажает объективную действительность, что значит «человек с горячим сердцем и духовно-личною самостию» (Булаховский, Русск. литер, язык, 1, с. 176).
В 50–60-х гг. слово самость применяется для выражения внутренней обособленности личности или социальной группы, их эгоцентрических свойств или самобытной отличительной природы чего-нибудь. Например, у Аполлона Григорьева в воспоминаниях «Мои литературные и нравственные скитальчества»: «В семье нашей и домашнем быту была та особенность, что всякий, кто входил в нее более или менее, волею или неволею становился ее членом, заражался хотя на время ее особенным запахом, даже подчинялся, хоть с ропотом и бунтом, тому, что мы впоследствии называли с Фетом домашнею ”догмою“, развившеюся в позднейшее время до примерного безобразия, исключительности и самости» (Григорьев Ап., с. 53–54). «Одиночеством я перерождался, – я, живший несколько лет какою-то чужою жизнью, переживавший чьи-то, но во всяком случае не свои, страсти – начинал на дне собственной души доискиваться собственной самости» (там же, с. 85).
Иногда самость выступает почти синонимом слова личность. У Аполлона Григорьева – в характеристике «отца»: «Пока дела шли хорошо, он, можно сказать, шел за мной всюду, но когда хорошая или по крайней мере сносная полоса жизни сменялась очень несносною, старик впадал опять в прежний упорный эгоизм. Такое же что-то сидело у него и в мире умственно-нравственном. Это не была его самость, личность, ибо личности в нем не было и он развился как-то так, что решительно не дорожил ни своею, ни чужою личностью...» (там же, с. 124).
Вместе с тем самость могло выражать отвлеченный оттенок самобытности, индивидуальной обособленности, самостоятельности. Например, у Аполлона Григорьева: «...у нас... они [реставрационные стремления] были и остались простым стремлением к очищению нашей народной самости, бытовой и исторической особенности...» (там же, с. 159). «Член племени, хотя и вошедшего в общий состав английской нации и притом свободно, не так, как ирландское, – вошедшего, но тем не менее хранящего свою самость и некоторую замкнутость...» (там же, с. 158–159). «Нормальным мне кажется не общежитие, но отрешенная, мистически-изолированная жизнь самости в себе» (см. главу «Рукопись скитающегося софиста», там же, с. 174).
У Ф. Филина в статье «Методология лингвистических исследований А. А. Потебни»: «В основу своей философии он [Гумбольдт] кладет положение Канта об априорности и самости духа»333.
Статья ранее не публиковалась. В архиве сохранилась рукопись (7 листков разного формата), одна выписка: «Самость (логика XVI в.)» и машинопись. Здесь печатается по рукописи с внесением ряда необходимых поправок и дополнений.
К слову самость В. В. Виноградов обращался также в работе «Проблема авторства и теория стилей»: «Очень распространено было в языке масонской литературы второй половины XVIII века слово самость в значении – эгоизм, себялюбие. Например, в рукописи ”Царство божие“ читаем: ”о непротивлении злу усилием самости, действуя из самости, вы сами впадаете в то же зло“» (Виноградов. Проблема авторства, с. 299). – Е. Х.
* * *
Об употреблении слова самость в логиках XV – XVII вв. см. в публикуемой в составе комментария к слову личность статье А. В. Кокорева. – Ред.).
Язык и мышление, т. 3–4, М.; Л., 1935. С. 132.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Самочувствие
В.В. Виноградов
История слов
Самочувствие
САМОЧУВСТВИЕ
По образцу старославянских моделей словообразования и словосложения непрестанно возникали в русском литературном языке разных эпох, особенно в его книжных стилях, новые слова. Они создавались как из старославянского или более позднего – югославянского, так и из народного русского материала. Например, по типу таких славянизмов, как самодовольство, самодействие и т. п. (ср. самохотие, самодоволие и т. д.), внесенных акад. И. И. Срезневским в «Материалы для словаря древнерусского языка», слово самочувствие образовано в русском литературном языке конца XVIII в. Оно еще не включено в словарь 1847 г. В «Полном лексиконе» Аделунга das Selbstgefühl переводится как «чувствование себя самого» (так же как и die Selbsterhaltung «сохранение себя», die Selbsterkenntnis «познание самого себя»). Однако ср. здесь же: der Selbstbetrug «самообольщение»; das Selbstlob, der Selbstruhm – «самохвальство»; die Selbstverleugnung – «самоотрицание».
Между тем уже у Карамзина в «Письмах русского путешественника» употребляется слово самочувствование, напр., в передаче слов Лафатера334. Лафатер писал Карамзину: Jeder Sinn liefert uns, wie jeder Gegenstand, der von irgend einem unserer Sienne wahrgenommen werden kann, Beiträge unseres Selbstgefühles. Wie mehr Selbstgefül, desto mehr Seeligkeit» (19.08.1789; Карамзин 1893, с. 48). Карамзин в «Письмах русского путешественника» так перевел этот текст: «Всякое чувство и всякий предмет, постигаемый которым-нибудь из наших чувств, суть прибавления нашего самочувствования; чем более самочувствования, тем более блаженства». И далее: «Der Tohr und der Weise sind nur Tohr und Weise durch die Verschiedenheit der Medien ihres Selbstgefühles». У Карамзина: «Мудрый отличается от слабоумного только средствами самочувствования» (там же, с. 48–50). Слово чувствование в русском литературном языке XVIII в. употреблялось как синоним слова чувствие и более разговорного – чувство. Ср. у А. Галича в его книге «История философских систем, по иностранным руководствам составленная...» (1818): «...погруженный в глубину самочувствия, одушевленный своим идеалом совершенства...» (с. 43).
Таким образом, слово самочувствование и вслед за ним самочувствие образуются в русском литературном языке конца XVIII – начала XIX в. Во всяком случае, слово самочувствие складывается тогда, когда слово чувствие еще входило в норму русского литературного языка, по крайней мере, его книжного высокого стиля, как синоним слова чувство (ср. сочувствие, предчувствие, бесчувствие). Дальнейшая эволюция значений слова самочувствие вплоть до современного его словоупотребления – продукт внутреннего развития семантической системы русского общелитературного языка и опиравшейся на него психологической терминологии.
Опубликовано в Cercetûri de Lingvisticâ, an. III (1958) в серии объединенных общим названием «Из истории русской литературной лексики» статей под № 3: «1. Прямолинейный, прямолинейность. 2. Односторонний. 3. Самочувствие. 4. Непосредственный».
Сохранились: первый экземпляр машинописного текста с авторской правкой (2 стр.), второй экземпляр перепечатанного с него варианта, значительно дополненного новыми сведениями (2 стр.), оттиск статьи, включивший в себя всю авторскую правку.
Печатается по оттиску с внесением некоторых необходимых поправок и уточнений. – Е. К.
* * *
Ср. Московский Журнал, ч. 4, 2 изд. 1801. С. 307. Ср. А. Старчевский, Н. М. Карамзин, СПб., 1849. С. 49.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Самоуправление
В.В. Виноградов
История слов
Самоуправление
САМОУПРАВЛЕНИЕ
При исследовании генезиса и семантической эволюции научных, общественно-политических и технических терминов необходимо сочетать историко-морфологический анализ слов с культурно-историческим изучением самих соответствующих предметов, явлений или понятий. Если взять, например, слово самоуправление, то по своей морфологической структуре оно представляется древним славянизмом. В самом деле, слово управление известно из древнейших русских памятников – как гражданских, так и церковных. Оно отмечено и в поучении Владимира Мономаха, и в поучениях Григория Назианзина (по рукописи XI в.), и в Изборнике 1073 г., и в Житии Феодосия, и в Рязанской Кормчей (по списку 1283 г.), и в Псковской летописи. В слове управление здесь сочетаются и старославянские и народные русские значения – соответственно значениям глаголов управить – управлять и управиться –
управляться в древнерусском языке (Срезневский, 3, с. 1243–1247). В смысле «действие», «дело», «подвиг» слово управление (в форме мн. числа) встречается в древнеболгарском «Богословии» Иоанна Экзарха Болгарского.
Сложение с местоимением само отвлеченных имен действия и состояния также принадлежит к числу старославянских моделей словосложения. Ср. самобытие, самовластие, самовольство, самодьржьство, самозаконие, самолюбие, самомьнѣние, самособие (неделимость, единство), самохотие, самохотѣние и т. п. (там же, с. 245–254).
Любопытно, что среди старославянских сложных имен прилагательных отмечено слово самоправьньй (греч. α
τóστοικος) в Пандектах Антиоха XI в. Все это делает вероятным предположение, что слово самоуправление могло сложиться в древнейший период истории старославянского или русского литературного языка. И все же такое образование не отмечено в русских литературных текстах до середины XIX в. Надо заметить, что сложные имена существительные отвлеченного значения с само- в первой части после первой широкой волны их в XI – XII вв. вновь начали активизироваться и производиться в значительном количестве в XVI – XVII вв.
К этому периоду относится образование таких слов, как самонадеянность, самоуправство, самохвальство, самочиние и т. п. В русском литературном языке XVIII в. сложные слова этого типа получили новое подкрепление и пополнение под влиянием немецких образований вроде Selbstgefühl (самочувствие) и т. п.
Слово самоуправление входит в широкий оборот литературного употребления, особенно в кругу журнально-публицистической прозы, с 60-х годов XIX в. Например, у Н. Г. Чернышевского (в статьях, относящихся к 1862–1863 гг., – из цикла «Современника»): Если мы представим себе общественную жизнь, развитую вполне из начал самоуправления, то, разумеется, и связать литературу с жизнью будет очень легко» (Чернышевский, 1906, 9, с. 172). У Н. П. Огарева (в статье «Расчистка некоторых вопросов»): «Дело пошло не на развитие свободного народного самоуправления, а на создание сильного государственного единства посредством насилия». В статье Д. И. Писарева «Меттерних»: «Он думал, что разогнать представительное собрание значит уничтожить в народе стремление к самоуправлению» (Писарев, 1894, 1, с. 603). У М. Е. Салтыкова-Щедрина: «...первую роль играло слово ”самоуправление“. Произнесенное рядом с словом ”земство“, оно должно было оказать магическое действие» («Письма о провинции», 8)335.
Если подойти к слову самоуправление с точки зрения истории того общественно-политического понятия, которое в настоящее время связывается с этим термином, то едва ли можно генезис его возводить ко времени более раннему, чем середина XIX в. В самом деле, слово самоуправление в современном русском языке выражает два таких значения, тесно связанных одно с другим: «1. Узаконенный порядок, по к-рому какие-н. общественные учреждения осуществляют через свои выборные органы нек-рые функции центральной власти. Местное с. Земское с. (дореволюц.). Органы местного самоуправления. 2. Право какой-н. государственной единицы, области самостоятельно решать дела внутреннего управления и иметь свои правительственные органы, автономия» (Ушаков, 4, с. 43).
Русский термин самоуправление – при всей своей национальной самобытности– отражает и интернациональные черты этого правового понятия. Соответствующее понятие в английском языке выражается словом self-government, во французском – self-government (т. е. термином, заимствованным с английского); ср. также autonomie; в немецком – Selbstverwaltung (т. е. термином, который представляется калькированным переводом англ. self-goverment).
Можно предполагать, что толчком, ускорившим образование русского слова самоуправление, было также влияние английского языка. К. Н. Лебедев, один из деятелей 50–60-х годов, в своем дневнике в 1863 г. писал: «У нас, по западной моде, теперь в ходу мысли о самоуправлении. Англичане не выходят из моды, self-goverment. Оно нигде не удалось в той мере, как действует в метрополии и как желали бы привить его подражатели и поклонники. Причину неудачи я вижу в одном: в недостатке публичной жизни, а причину ее отсутствия в недостатке гласности. (...) Самоуправление есть право, возможное и действительное при известном развитии общества» (Из записок сенатора К. Н. Лебедева // Русск. архив, № 4, с. 551). Показательно, что слово самоуправление не попало в словарь 1847 г. Да и в словаре Даля у этого слова отмечено лишь одно прямое этимологическое значение: «управа самим собою, знание и строгое исполнение долга своего». Это значение могло относиться только к области индивидуального словоупотребления. Лишь И. А. Бодуэн де Куртенэ добавил к толкованию Даля: «Независимое от центра государства, автономное, через выборных представителей, управление местными делами данной административной единицы: общины, округа, области и т. п.» (сл. Даля 1912, 4, с. 26). Акад. Я. К. Грот в своих «Дополнениях и заметках к ”Толковому словарю“ Даля» также отметил пропуск слова самоуправление в коллекции Даля (с. 105).
Опубликовано в журнале «Вопросы языкознания» (1955, № 5) вместе со статьей «Полномочный и правомочный» под общим названием «Из истории слов». Сохранилась пронумерованная рукопись (7 листков), машинопись с авторской правкой, одна гранка, оттиск. К рукописи присоединены 3 карточки со следующими цитатами: «Не забудьте, ведь у нас никто ничего не требует, не просит. Самуправление, например, разве кто его просит?» (Тургенев. «Дым», слова генерала Ратмирова). «Б. Чичерин в книге ”Несколько современных вопросов“ (М., 1862, с. 194), характеризуя словесные ”ярлычки“ 50–60-х годов, указывает, что в ту эпоху ”похвалу означали ярлычки: община, мир, народ, выборное начало, самоуправление, гласность, общественное мнение и т. д.“ и, наоборот, ”мрачными демонами назывались: централизация, регламентация, бюрократия, государство». «Н. Г. Чернышевский, говоря о жизни племен, составлявших общий союз и в то же время самостоятельно управлявшихся, заявляет: “Ученым образом подобное состояние называется самоуправлением и федерациею)» (Критика философских предубеждений против общинного владения – Чернышевский, ПСС, т. 4, с. 316). При завершении статьи цитаты не были использованы автором, по-видимому, в связи с заменой их другими примерами употребления слова самоуправление в творчестве писателей второй половины XIX в. Печатается по оттиску с внесением ряда необходимых поправок и уточнений.– Е. X.
* * *
Ср. также Ефимов А. И. История русского литературного языка, 1954. С. 344, 345.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3
Светотень
В.В. Виноградов
История слов
Светотень
СВЕТОТЕНЬ
Термины и выражения, относящиеся к разным отраслям искусства, в русском литературном языке имели разное происхождение и разную судьбу. Особенно широкое переносное применение получили в XVIII и начале XIX вв. термины живописного искусства. В силу тех социальных условий, в которых развивалась русская живопись в XVIII и в начале XIX вв., значительная часть профессиональной терминологии русских художников была народного, русского происхождения.
Слово светотень относится к живописной терминологии. Оно обозначает «распределение светлых и теневых штрихов, пятен на картине как средство изображения в живописи, игру света и тени». Этот термин не вошел ни в один из толковых словарей русского языка до академического словаря 1847 г. Здесь находим: «Светотень, и, с. ж. Худ. Смешение света с тенью; оттенка» (cл. 1867–1868, 4, с. 222). Ср. у И. И. Лажечникова в романе «Последний новик» (ч. 1, гл. 4): «Всякая фигура имеет свой свет и свою тень».
Любопытно, что в русском литературном языке 20–30-х годов XIX в. наряду со словом светотень употреблялось в том же значении слово тьмосвет (ср. тип словосложения: свистопляска, кислосладкий и т. п.). Например, в «Художественной газете», издававшейся Н. В. Кукольником, в статье «О различных частях живописи» (из третьей части краткого руководства к познанию изящных искусств, издаваемого на счет Общества поощрения художеств В. Лангером) есть такое определение: «Освещением, или тмосветом называется совокупность света и теней; или, точнее, – выражение различных действий и изменений света, смотря по свойству и силе его, по форме и положению предметов» («Художественная газета» на 1837 г., № 13 (июнь), с. 214). Ср. также: «Живопись, в применении к практике, заключает в себе четыре существенные части: сочинение (композицию), рисунок, освещение (тмосвет) и колорит, или расцвечивание» (там же, с. 213).
Слово тмосвет в словаре 1847 г. не отмечено. Есть все основания думать, что слово светотень укрепилось в русском литературном языке XIX в. не позднее 30-х годов. Оно представляет собою образование по типу таких моделей, как богочеловек, овцебык и т. п. Оно служило для передачи франц. clair-obscure и могло складываться не без влияния этого выражения. Ср. нем. Halbdunkel; ср. полутень.
В. И. Даль в свой словарь помещает слово светотень как общеизвестный термин: «Светотень художн. полутень, разные оттенки, степени, смесь тени и света» (сл. Даля 1882, 4, с. 159).
В русском литературном языке второй половины XIX в. слово светотень получило широкое распространение за пределами живописного диалекта.
Статья ранее не публиковалась. Печатается по машинописи (2 стр.) с авторской правкой (4 стр. разного формата). – И. У.
История слов : Ок.1500 слов и выражений и более 5000 слов, с ними связ. / В. В. Виноградов; Рос. акад. наук. Отд-ние лит. и яз. Науч. совет "Рус. яз.". Ин-т рус. яз. им. В. В. Виноградова. - М., 1999. - 1138 с. ISBN 5-88744-033-3