КЛЕИТЬСЯ, РАСКЛЕИТЬСЯ, СКЛЕИТЬСЯ. Для истории значений слов клеиться, расклеиться и склеиться чрезвычайно важно установить, складывались ли переносные, разговорно-фамильярные значения этих слов («ладиться, идти в благоприятную сторону, наладиться» или «расстроиться») в общем разговорном языке или проникли в литературную речь из арго воров, торговцев, ремесленников. Ср. арготическое употребление слова клей – «выгодное дело». Например, у В. И. Даля в «Повестях» (Даль 1897–1898, 5, с. 79): «Приятели и помощники мои, которые приходили всегда с большою осторожностию и под видом чиновников и ходаков и по тяжбе моей, подносили мне так называемый клей, то есть приобретенный ими товар». Ср. в «Петербургских трущобах» В. В. Крестовского в изображении свадьбы идиота и идиотки: «Сватьев засылать надо. Кого сватьями пошлем? – К немке заместо свата полштоф пойдет, а к халде-то к этой сватьей гривну представим – обе склеятся! – Где склеиться! Волка ноги, брат, кормят» (Крестовский 1937, 3, с. 243). К слову склеиться, как к воровскому арготизму, есть объяснительное примечание автора: «согласиться» (там же, с. 254).

Глагол клеить в значении «улаживать, устраивать» широко употреблялся в просторечии XVIII в. Например, у Болотова в «Записках» (т. 4, с. 250) Ср. употребление глагола клеиться в простом слоге XVIII в. У Фонвизина в «Недоросле» (II, 5): «На досуге ребят обучаю. Вот с их благородия с парнем третий год над ломаными бьемся, да что-то плохо клеятся». У Николева в стихотворении «Сон, виденный молодцом»:

Нет, нет! у нас без масла все катится...

Все ладится и все клеи́тся.

У М. Долгорукого в стихотворении «Друзьям»:

А что затеет невпопад,

И как-то плохо все клеи́тся!

Ср. областное безличное клеит – об удаче, успехе: «Ему клеит; тому во всем не клеит, бедному».

Печатается по рукописи. – В. П.

КЛУБНИЧКА. Гоголь в «Мертвых душах» пускает в оборот новое значение слова клубничка: «что-нибудь скабрезное, эротическое, нескромное». Это выражение приписано поручику Кувшинникову, который «простых баб не пропустил. Это он называет попользоваться на счет клубнички». Понятно, что слово клубничка в этом употреблении приобретает отпечаток едкой, презрительной, хотя и несколько грубоватой иронии. Новое словоупотребление подхватывается всеми писателями гоголевской школы. Оно свойственно Григоровичу, Тургеневу, Достоевскому, Салтыкову-Щедрину и другим. Понятно, что то же значение передается и слову клубника. Например, у Салтыкова-Щедрина в статье: «Новаторы особого рода. ”Жертва вечерняя“ П. Боборыкина (1868)»: «...клубника во всех видах и формах, как отдохновение от подвигов по части необузданности» (Салтыков-Щедрин 1937, 8, с. 71). На основе этого нового значения слова клубничка возникают новые слова: клубничник «любитель клубнички». Например, у Достоевского в «Записках из подполья»: «Ненавижу клубничку и клубничников. И особенно клубничников» (Достоевский, 1956, 4, с. 197).

У Н. И. Пирогова в «Дневнике старого врача»: «Молодая раба, довольно красивая собою, чуть было не попавшая в руки какого-то московского клубничника, вышла благополучно замуж без всяких документов» (Пирогов Н., с. 471). У Тургенева в «Дыме» (в речи Потугина): «Десять французов сойдется, беседа неизбежно коснется ”клубнички“, как они там ни виляй...».

Клубницизм: у Салтыкова-Щедрина в рецензии на новые стихотворения А. Майкова (1864): «мы были бы не правы, не отдавши поэтам-художникам должной справедливости. Как ни лимфатична была их ”грусть“, как ни незначительна была ее доля в той общей массе всякого рода воинственно-увеселительно-полового клубницизма, составлявшего главное содержание их песнопений, все-таки эта грусть о чем-то напоминала, все-таки она была отблеском (хотя и очень слабым) той действительной грусти, которая росла и растет, невидимая даже сквозь щели» (Русск. писатели о лит-ре, 2, с. 253).

В рецензии Салтыкова-Щедрина на повести В. П. Авенариуса «Современная идиллия» и «Поветрие»: «

Клубницизм новейшего времени взрастил два цветка на своей почве: гг. Стебницкого [Н. Лескова] и Авенариуса» (там же, с. 259).

Клубницист: «нет того страдающего разжижением спинного мозга эстетика-клубнициста, которого изображение можно было бы счесть излишним» (Салтыков-Щедрин. Новаторы особого рода, 1868 – там же, с. 262).

Клубничный: «В их [поэтов-художников] чистеньких манерцах в их клубничных помыслах есть нечто такое, что по плечу досужеству» (Салтыков-Щедрин, рец. на новые стихотворения А. Майкова, 1864 – там же, с. 254). «...в ключе была сделана микроскопическая картинка клубничного свойства» (Успенский Г. И. Столичная беднота).

В «Записках бурсака» С. И. Сычугова: «От нее (песни) попахивает, правда, клубничкой, но ведь, не правда ли, что песенка очень не дурна: французская игривость и веселость так и бьет ключом... Можно, конечно, читать ее друзьям и знакомым; только я не советовал бы читать ее молодым старичкам, у которых от клубничного запаха слюнки текут и глаза маслятся» (с. 343–344).

Публикуется впервые как композиция из фрагментов текста, сохранившегося на 5 листках ветхой бумаги (написано в разное время). – М. Л.

КОСТЮМ. Употребление слова костюм в узком значении «верхняя одежда человека» укрепляется в 30–40-е годы XIX в. У Гоголя в «Ревизоре» (характеры и костюмы, замечания для гг. актеров): «Костюм его [Осипа. – В. В.] – серый или синий поношенный сюртук». У Лермонтова в «Герое нашего времени»: «Мне в самом деле говорили, что в черкесском костюме верхом я больше похож на кабардинца, чем многие кабардинцы».

В «Журнале изящных искусств» помещена статья «О костюме». К этому заглавию сделано примечание: «Из объяснения, что разумеется под словом костюм, видно, что оно русским равнозначительным словом заменено быть не может» (Журн. изящн. искусств, 1823, ч. 1, кн. 1, с. 25). Значение термина костюм объясняется так: «Костюмом в произведениях изящных искусств вообще, а особливо в исторической живописи, называется все то, что в сочинении, расположении и исполнении представлено, или, по крайней мере долженствовало бы быть представлено согласно с временными и местными обстоятельствами. Если на картине римляне одеты по-римски, греки по-гречески, и вообще не упущено ничего такого, по чему бы можно было распознать и угадать истинный характер времени и народа, то мы говорим, что в ней соблюден костюм» (там же, с. 25). «Костюм... служит средством к распознанию всего того, что по различию временных и местных обстоятельств составляет отличительную черту в нравах, обычаях, законах, вкусе, образованности и проч. того народа, из которого взята картина. Костюм заключает в себе еще все то, что относится к хронологии и к истине происшествий, всему свету известных, и наконец все то, что принадлежит к существенным свойствам и качествам предметов, посредством изящных искусств представляемых» (там же, ч. 1, кн. 2, с. 123).

У В. А. Жуковского в письме к М. Н. Загоскину (от 12 января 1830 г.) о языке романа «Юрий Милославский»: «Главное зам

ечание: желая сохранить истину в разговоре (который NB , у вас всегда жив, без излишностей, и прекрасно заменяет простое описание), вы иногда увлекаетесь и несколько пестрите язык свой теми ошибками простонародного языка, которые принадлежат, так сказать, к костюму говорящих лиц, но которые в языке, как орудие писателя, составляют нечистоту и небрежность. Надобно непременно согласить истину костюма с требованиями языка, который во всяком случае должен быть классическим. Это трудно, но возможно и необходимо» (цит. по: Русск. писатели о лит-ре, 1, с. 82–83).

Проблема костюма, вопрос об исторической верности, верности бытовых деталей оживленно обсуждается в художественных кругах 10–20-х годов XIX в. Типичен ряд статей и писем в «Журнале изящных искусств» (напр., за 1823 г.). Сторонник классических традиций художник О...в в письме к издателю так рассуждает по этому вопросу: «В сочинении известного нашего литератора г. Жуковского «Певец во стане русских воинов», мы находим следующие места:

О, горе! верный конь бежит

Окровавлен из боя;

На нем – его разбитый щит

И нет на нем героя.

и далее:

Он пал, главу на щит склонил,

И стиснул меч во длани.

Почему же до сего времени ни один из критиков не сказал, что вместо щита следовало бы написать какой-нибудь ранец или ск

атанную шинель покойного? и откуда взялись щиты, стрелы и копья во время кампании 1812 года? Напротив того, все восхищаются и полагают, что если б г. Жуковский, вместо древних, освященных временем оружий, говорил о мундирах, о ботфортах, киверах и о прочем, то сочинение потеряло бы всю свою прелесть» (1823, ч. 1, кн. 6, с. 524). На это издатель В. И. Григорович ответил: «...никто из людей просвещенных не сомневается: например ... что погрешать против костюма не должно, и тот, кто не соблюдает его, ... весьма ошибается... Что в картине, напр., Бородинской битвы, нельзя представлять оружий греческих, или других каких освященных временем» (ч. 1, кн. 6, с. 526–527).

Публикуется впервые как композиция из сохранившихся в архиве разрозненных фрагментов текста на 3-х листках ветхой бумаги. – М. Л.

КРЕСТЬЯНИН. Слово крестьянин всегда ставилось в связь со словом христианин. Но история того и другого термина не может считаться достаточно изученной. П. Б. Струве в своем зарубежном докладе (на IV-м съезде русских ученых в Белграде в 1928 г.) доказывал, что наименование крестьяне возникло в связи с древнерусским церковным землевладением в XIV – XV вв. (см. Slavia, 1930, ročn. 9, seš. 1, с. 213).

А. В. Исаченко определяет XIV в. как время появления и распространения слов: бесермане (ср. бусурман), богатырь, белка, гонец, деньга, зубр, крестианин, лукоморье, рубль, шапка (с 1327–1328 гг.), ямщик... Возникновение слова – крестиане (крестианин) А. В. Исаченко относит к XIV в. Оно отмечено Герберштейном, Рич. Джемсом (А. V. Isačencko. Herbertsteiniana II. Zeitschrift für Slavistik, B. II, Heft 4, s. 502).

Сохранившаяся в архиве рукопись на трех листках разного формата представляет собой ряд замечаний в связи с приводимыми в публикуемом здесь тексте мнениями П. Б. Струве и А. В. Исаченко о времени вхождения в русский язык слова крестьяне – крестьянин. Заметка печатается по рукописи с внесением отдельных необходимых уточнений.

О слове крестьянин В. В. Виноградов писал неоднократно. Так, в статье «Вопросы образования русского национального языка» читаем: «Глубокие изменения происходят в словарном составе языка великорусской народности: становятся общими для языка в целом такие слова, как крестьянин, деньги, лавка (в значении торгового заведения), деревня, пашня (ср. укр. нива или рилля) и т. п. Общенародный великорусский язык начинает оказывать, особенно с XVI в., все усиливающееся влияние на развитие литературного языка» (Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 186). В статье «О новых исследованиях по истории русского языка» на вопрос, поставленный Г. Хюттль-Ворт [в докладе на VI Международном конгрессе славистов; Прага, 1968 г.]: «Как же рассматривать эту новую видовую пару (износить – изнашивать. – В. П.) с исторической точки зрения? Считать ли русское слово износить с генетической точки зрения церковнославянизмом с изменением значения или новообразованием на почве русского языка?» (с. 20), В. В. Виноградов пишет: «Наивность вопроса позволяет оставить его без ответа. Но есть вопросы и более сложные, например: куда относить по классификации Г. Хюттль-Ворт такие слова, как охрана (слово, созданное О. И. Сенковским на основе польского ochrona) и охранка (ср. ochronka, ochroniciel); поелику; потребность (польск. potrzebność), крестьянин (из христианин) и множество других?» (там же, с. 250).

В статье «О трудах И. В. Сталина по вопросам языкознания» Виноградов отмечает: «Одни слова вытесняют другие в составе основного словарного фонда. Так, слово крестьянин с XIV – XV вв. вытесняет слово смерд...» (с. 60). – В. П.

ЛЮБИТЕЛЬ, ДИЛЕТАНТ. Изменения в экспрессивной окраске слов отражают общественную переоценку тех или иных явлений и понятий. Например, слова любитель и дилетант до 20–30-х гг. XIX в. при господстве дворянско-аристократической речевой культуры были окружены светлым, положительным эмоциональным ореолом (ср. «Общество любителей Российской словесности» и т. п.).

Затем с углублением профессионализации и демократизации литературная речь сближается с специальными и научными языками. Слово профессионал делается антонимом слов любитель, дилетант. В «Дворянском гнезде» Тургенева ярко отражается новая экспрессивная окраска слова дилетант (в словоупотреблении музыканта Лемма): «но он [Паншин] не может ничего понимать, как вы этого не видите? Он дилетант – и все тут!» В середине же XIX в. – в связи с этой переоценкой понятий – укрепляются новые образования с презрительным оттенком: любительство и даже любительщина. Ср. у П. Боборыкина в статье «А. А. Григорьев» (С.-Петербургские Ведомости, 1877, № 41): «В Петербурге в конце пятидесятых и в самом начале шестидесятых годов начало процветать театральное любительство. Тогда оно было свежей новостью и не переходило еще в то любительское ремесло, какому предаются теперешние актеры, играющие в клубах». У А. А. Измайлова в критических очерках «Помрачение божков и новые кумиры» (1910): «Не знаю ничего ужаснее любительства» (с. 7). В записках Н. В. Кукольника о М. С. Щепкине (1863): «Если говорить правду, так у нас во всем в России судят и рядят не специалисты, а дилетанты, аматеры, поющие по слуху, пишущие так себе для какой-нибудь, только не литературной цели» (Русск. старина, 1888, ноябрь, с. 420).

Публикуется впервые по рукописи, сохранившейся в архиве на 1 маленьком ветхом листке. – Е. К.

МАНОВЕНИЕ, ТЕЛОДВИЖЕНИЕ. В русском научно-техническом языке XVIII в. не хватало слова для выражения такого понятия, которое соответствовало французскому geste. В. К. Тредиаковский предложил переводить это французское слово словосочетанием телесное мановение («Сокращение философии канцлера Бакона», 1760) (см. Виноградов. Очерки, 1938, с. 152). Но торжественный славянизм мановение был неупотребителен в среднем стиле, тем более в простом. Кроме того, с словом мановение сочетались такие экспрессивно-стилистические оттенки (ср. «по волшебному мановению»), которые были чужды представлению о жесте. Все это содействовало заимствованию слова жест, однако в более широком значении («вообще телесное движение»). Развивавшееся с 80–90-х годов XVIII в. недоверие к французскому языку как распространителю революционной заразы, националистические тенденции и воздействие немецкого языка на русский научно-технический язык привели в конце XVIII в. к образованию слова телодвижение по образцу нем. Körperbewegung. Это слово выступило как книжный синоним слова жест (ср. франц. mouvement du corps). В словаре 1847 г. телодвижение истолковывалось так: «1. Движение человеческого тела. 2. У ораторов и актеров: движение головы и рук, соответствующее содержанию слов, произносимых ими» (cл. 1867–1868, 4, с. 647). Показательно, что слово жест в этот словарь не включено. Образование телодвижение вполне соответствовало духу русского языка. Оно опиралось на однородные сложные славянизмы вроде телохранитель и т. п. Оно находило себе параллель в таких научных терминах, как телосложение или телостроение (ср. нем. Körperbau). В словаре 1847 г. находим знак равенства между этими словами: «Телосложение, я., с. ср. и телостроение, я. с. ср. Состав, устройство животного тела. Телостроение пресмыкающихся» (там же, с. 647).

Заметка публикуется впервые по сохранившейся в архиве рукописи (1 листок ветхой оберточной бумаги, чернила выцветшие). О слове мановение В. В. Виноградов пишет также в «Очерках» (1938): «При отсутствии в русском литературном языке соответствующего слова и понятия значение французского слова передается посредством фразы, (...) посредством целой словной характеристики: geste – «телесное мановение»...» (с. 152). – М. Л.

МЕЧТА. Этимология слова мечта неясна. Недовольный объяснениями Маtzenauer"а, Миклошича, Горяева и Преображенского, проф. Г. А. Ильинский предполагал в слове мьčьta корень *mĭk- и сопоставлял его с cumikat, mìcnut», вл. mikać «моргать», mik «мгновение ока». «По всей вероятности, сюда же относятся не только с. zamákníti «прийти в восторженное состояние» (на что указали еще Miklosich EW 206 и Matzenauer LF 10, 351), но и р. мекать, на-мекать, с-мекать (из *-mĕkati, на-мёк, п. na-pomknąć «намекнуть» (из – mьknoti). Эти слова получили свой теперешний смысл через посредство значения «подмигнуть, неясно и неопределенно указать"» (Ильинский, Слав. этимол. 1918, т. 23, кн. 2, с. 184). По-видимому, с этим же корнем связано и лат. micare – «трепетать, шевелиться, мерцать» (там же). По мнению Г. А. Ильинского, «mьčьta и ее родичи выйдут из состояния изолированности, если мы допустим, что ”центром значения“ этого слова было «нечто (неопределенно и неясно) мигающее или мерцающее»: из такого значения одинаково легко могли развиться как «призрак, видение, наваждение», так и «фантазия, неопределенная и неясная мысль». С этой точки зрения станет понятным и значение «испещрение», которое имеют иногда русск. мьчьтъ, мьчьтание в соответствии с πορκιλία греческих оригиналов» (там же, с. 184).

У Максима Грека (XVI в.) в рассуждении о грамматике: «Грамматика – опаснейший (т. е. осмотрительнейший) и твердостойный, не мечтаемый ум» (Браиловский, с. 303).

Заметка ранее не публиковалась. Печатается по тексту, сохранившемуся на 2-х озаглавленных листках ветхой бумаги (чернила выцветшие). – М. Л.

ИЗЫСКАННЫЙ, ИЗЫСКАННОСТЬ. Прилагательное изысканный и производное от него существительное изысканность образовались в русском литературном языке не ранее самого конца XVIII в. В их формировании очевидно влияние французского recherchée (ср. une expression recherchée). У И. В. Киреевского в отрывке из романа «Две жизни»: «Он находил больше изысканности, чем вкуса, больше небрежности, чем простоты, и вообще в нарядах больше противоречий, чем украшений» (Киреевский 1861, 1, с. 142). В отзыве В. Г. Белинского о критических статьях Бестужева-Марлинского: «Все они отличаются языком по тому времени совершенно новым, чуждым, большей частью, изысканности и вычурности, полным жизни, движения, выразительности...».

Печатается по авторской рукописи (1 листок). – И. У.