НАИВНЫЙ. Стилистические оттенки, отличающие слово наивный от синонимов – образных выражений – простодушный, простосердечный, обеспечили ему устойчивое широкое распространение в литературном языке. П. А. Вяземский писал: «У нас жалуются и жалуются по справедливости на водворение иностранных слов в Русском языке. Но что же делать, когда наш ум, заимствовавший некоторые понятия и оттенки у чужих языков, не находит дома нужных слов для их выражения? Как, например, выразить по-русски понятия, которые возбуждают в нас слова naif и sérieux, un homme naif, un esprit sérieux? Чистосердечный, простосердечный, откровенный, все это не выражает значения первого слова; важный, степенный не выражают понятия, свойственного другому; а потому и должны мы поневоле говорить наивный, серьезный. Последнее слово вошло в общее употребление. Нельзя терять из виду, что западные языки – наследники древних языков и литератур, которые достигли высшей степени образованности и должны были усвоить себе все краски, все оттенки утонченного общежития» (Вяземский 1883, 8, с. 38–39). Ср. у того же Вяземского: «Канцлер Румянцев когда-то сказал, что Наполеон не лишен какого-то простодушия (bonhomie)» (там же, с. 61; см. также с. 22).

Слово наивный вошло в литературный оборот в 20–40-х гг. XIX в. У Некрасова в «Современниках» (ч. 1, № 9):

В саду толпится

Народ наивный,

Рискуют прачки

Последней гривной.

У Н. И. Греча: «Воспитанницы первых выпусков Смольного Монастыря, набитые ученостью, вовсе не знали света и забавляли публику своими наивностями, спрашивая, например: где то дерево, на котором растет белый хлеб?» (Греч 1930, с. 125). У П. А. Каратыгина: «Какое нежное наивное чувство наполняет тогда молодое сердце!.. А наивность, замечу в скобках, есть грация глупости» (Каратыгин 1929, 1, с. 124). У Б. Маркевича в романе «Бездна»: «Вы правы, – воскликнул он опять, вскакивая с места, – я наивен, глуп, – я совсем глуп, чувствую!» (Маркевич 1912, 8, с. 10). У Боборыкина в романе «Василий Теркин»: «Мать – умная женщина, да и я не наивность, не институтка» (Боборыкин 1897, 11, с. 178).

Заметка ранее не публиковалась. Сохранилась недатированная рукопись (3 листка) и более поздний машинописный текст. Печатается по машинописи, сверенной с рукописью. – И. У.

НАКАЗАТЬ. При отсутствии ясного представления о всей системе семантических соотношений слов в разные периоды языка связь разных значений в структуре слова, переход от одного значения к другому, иначе говоря, внутренняя эволюция значений слова, оказываются, чаще всего конкретно не возобновимыми. В самом деле, последовательность развития значений слова воспроизвести почти невозможно, если слово вырвано из языкового контекста, исследователь может лишь определить хронологические грани употребления слова в том или ином значении, а иногда и время возникновения отдельных его значений. Внутренние же мотивы развития значений одного из другого, реальные условия семантического расщепления слова, по большей части, остаются за пределами исторического наблюдения. Они немыслимы вне системы языка в целом. Они фантазируются по догадке, они воссоздаются интуицией. Следовательно, их понимание всегда окрашено субъективным инстинктом исследователя, его поэтической фантазией. Например, известно, что глагол наказывать первоначально обозначал: «наставлять, поучать», затем «предписывать, повелевать». Например, в «Житии Андрея Юродивого»: «Разсуженiе наказаеть человѣка на всякъ путь дѣлъ» (Срезневский, 2, с. 291). Возникает вопрос: значение «подвергать каре, казни, возмездию за вину» развилось ли непосредственно из этого значения, так как наставления и поучения – особенно в старое время – могли получать чисто физическое направление, или же тут сыграло свою роль и омонимия с словами типа казнь, казнить (ср. совмещение значений показывать – «давать видеть» и казнить – наказовать в древнерусском употреблении глагола казать). Любопытно, что в новейших списках одного и того же произведения древнее слово каять (т. е. «казнить») иногда заменялось глаголом наказывать. Например, Срезневский отметил в «Житии Андрея Юродивого»: «Гораздо еси насъ наказалъ (в др. сп. накаялъ)» (Срезневский, 2, с. 291). Древнерусскому языку сочетания типа: наказывать батоги или батогами, наказывать кнутом чужды. Даже в 80-х годах XVIII в. Гавр. Ив. Добрынин заметил в своих автобиографических записках: «В канцеляриях обычно пишут: ”Наказать кнутом“. Но наказание есть слово славянское и значит: «научение». Сенат – в одном только указе – сказал, что ”публичное телесное наказание не есть уже наказание, но сущая казнь“» (Русск. старина, 1871, т. 4, N 6–126, с. 181).

Печатается по рукописи. – В. П.

НАКРАХМАЛЕННЫЙ. В «Воспоминаниях» Б. Н. Чичерина (т. 2, «Москва сороковых годов», 1929): «...шествовал сам Дмитрий Павлович [Голохвастов. – В. В.] во всем своем накрахмаленном величии, с лентою и орденами, важно раскланиваясь во все стороны» (с. 80).

В «Воспоминаниях балетмейстера» А. П. Глушковского (М. ; Л., 1940) о русской пляске: «Это русский менуэт, только грациозный, лишенный накрахмаленной вычурности и вытяжки» (с. 176).

Выписки цитат – заготовок с переносным употреблением слова накрахмаленный сделаны В. В. Виноградовым на двух сторонах отдельного листка (вверху того же листка, отдельно от выписанных цитат, – заголовок). Печатается по рукописи. – В. Л.

КЛЕИТЬСЯ, РАСКЛЕИТЬСЯ, СКЛЕИТЬСЯ. Для истории значений слов клеиться, расклеиться и склеиться чрезвычайно важно установить, складывались ли переносные, разговорно-фамильярные значения этих слов («ладиться, идти в благоприятную сторону, наладиться» или «расстроиться») в общем разговорном языке или проникли в литературную речь из арго воров, торговцев, ремесленников. Ср. арготическое употребление слова клей – «выгодное дело». Например, у В. И. Даля в «Повестях» (Даль 1897–1898, 5, с. 79): «Приятели и помощники мои, которые приходили всегда с большою осторожностию и под видом чиновников и ходаков и по тяжбе моей, подносили мне так называемый клей, то есть приобретенный ими товар». Ср. в «Петербургских трущобах» В. В. Крестовского в изображении свадьбы идиота и идиотки: «Сватьев засылать надо. Кого сватьями пошлем? – К немке заместо свата полштоф пойдет, а к халде-то к этой сватьей гривну представим – обе склеятся! – Где склеиться! Волка ноги, брат, кормят» (Крестовский 1937, 3, с. 243). К слову склеиться, как к воровскому арготизму, есть объяснительное примечание автора: «согласиться» (там же, с. 254).

Глагол клеить в значении «улаживать, устраивать» широко употреблялся в просторечии XVIII в. Например, у Болотова в «Записках» (т. 4, с. 250) Ср. употребление глагола клеиться в простом слоге XVIII в. У Фонвизина в «Недоросле» (II, 5): «На досуге ребят обучаю. Вот с их благородия с парнем третий год над ломаными бьемся, да что-то плохо клеятся». У Николева в стихотворении «Сон, виденный молодцом»:

Нет, нет! у нас без масла все катится...

Все ладится и все клеи́тся.

У М. Долгорукого в стихотворении «Друзьям»:

А что затеет невпопад,

И как-то плохо все клеи́тся!

Ср. областное безличное клеит – об удаче, успехе: «Ему клеит; тому во всем не клеит, бедному».

Печатается по рукописи. – В. П.

КЛУБНИЧКА. Гоголь в «Мертвых душах» пускает в оборот новое значение слова клубничка: «что-нибудь скабрезное, эротическое, нескромное». Это выражение приписано поручику Кувшинникову, который «простых баб не пропустил. Это он называет попользоваться на счет клубнички». Понятно, что слово клубничка в этом употреблении приобретает отпечаток едкой, презрительной, хотя и несколько грубоватой иронии. Новое словоупотребление подхватывается всеми писателями гоголевской школы. Оно свойственно Григоровичу, Тургеневу, Достоевскому, Салтыкову-Щедрину и другим. Понятно, что то же значение передается и слову клубника. Например, у Салтыкова-Щедрина в статье: «Новаторы особого рода. ”Жертва вечерняя“ П. Боборыкина (1868)»: «...клубника во всех видах и формах, как отдохновение от подвигов по части необузданности» (Салтыков-Щедрин 1937, 8, с. 71). На основе этого нового значения слова клубничка возникают новые слова: клубничник «любитель клубнички». Например, у Достоевского в «Записках из подполья»: «Ненавижу клубничку и клубничников. И особенно клубничников» (Достоевский, 1956, 4, с. 197).

У Н. И. Пирогова в «Дневнике старого врача»: «Молодая раба, довольно красивая собою, чуть было не попавшая в руки какого-то московского клубничника, вышла благополучно замуж без всяких документов» (Пирогов Н., с. 471). У Тургенева в «Дыме» (в речи Потугина): «Десять французов сойдется, беседа неизбежно коснется ”клубнички“, как они там ни виляй...».

Клубницизм: у Салтыкова-Щедрина в рецензии на новые стихотворения А. Майкова (1864): «мы были бы не правы, не отдавши поэтам-художникам должной справедливости. Как ни лимфатична была их ”грусть“, как ни незначительна была ее доля в той общей массе всякого рода воинственно-увеселительно-полового клубницизма, составлявшего главное содержание их песнопений, все-таки эта грусть о чем-то напоминала, все-таки она была отблеском (хотя и очень слабым) той действительной грусти, которая росла и растет, невидимая даже сквозь щели» (Русск. писатели о лит-ре, 2, с. 253).

В рецензии Салтыкова-Щедрина на повести В. П. Авенариуса «Современная идиллия» и «Поветрие»: «

Клубницизм новейшего времени взрастил два цветка на своей почве: гг. Стебницкого [Н. Лескова] и Авенариуса» (там же, с. 259).

Клубницист: «нет того страдающего разжижением спинного мозга эстетика-клубнициста, которого изображение можно было бы счесть излишним» (Салтыков-Щедрин. Новаторы особого рода, 1868 – там же, с. 262).

Клубничный: «В их [поэтов-художников] чистеньких манерцах в их клубничных помыслах есть нечто такое, что по плечу досужеству» (Салтыков-Щедрин, рец. на новые стихотворения А. Майкова, 1864 – там же, с. 254). «...в ключе была сделана микроскопическая картинка клубничного свойства» (Успенский Г. И. Столичная беднота).

В «Записках бурсака» С. И. Сычугова: «От нее (песни) попахивает, правда, клубничкой, но ведь, не правда ли, что песенка очень не дурна: французская игривость и веселость так и бьет ключом... Можно, конечно, читать ее друзьям и знакомым; только я не советовал бы читать ее молодым старичкам, у которых от клубничного запаха слюнки текут и глаза маслятся» (с. 343–344).

Публикуется впервые как композиция из фрагментов текста, сохранившегося на 5 листках ветхой бумаги (написано в разное время). – М. Л.

КОСТЮМ. Употребление слова костюм в узком значении «верхняя одежда человека» укрепляется в 30–40-е годы XIX в. У Гоголя в «Ревизоре» (характеры и костюмы, замечания для гг. актеров): «Костюм его [Осипа. – В. В.] – серый или синий поношенный сюртук». У Лермонтова в «Герое нашего времени»: «Мне в самом деле говорили, что в черкесском костюме верхом я больше похож на кабардинца, чем многие кабардинцы».

В «Журнале изящных искусств» помещена статья «О костюме». К этому заглавию сделано примечание: «Из объяснения, что разумеется под словом костюм, видно, что оно русским равнозначительным словом заменено быть не может» (Журн. изящн. искусств, 1823, ч. 1, кн. 1, с. 25). Значение термина костюм объясняется так: «Костюмом в произведениях изящных искусств вообще, а особливо в исторической живописи, называется все то, что в сочинении, расположении и исполнении представлено, или, по крайней мере долженствовало бы быть представлено согласно с временными и местными обстоятельствами. Если на картине римляне одеты по-римски, греки по-гречески, и вообще не упущено ничего такого, по чему бы можно было распознать и угадать истинный характер времени и народа, то мы говорим, что в ней соблюден костюм» (там же, с. 25). «Костюм... служит средством к распознанию всего того, что по различию временных и местных обстоятельств составляет отличительную черту в нравах, обычаях, законах, вкусе, образованности и проч. того народа, из которого взята картина. Костюм заключает в себе еще все то, что относится к хронологии и к истине происшествий, всему свету известных, и наконец все то, что принадлежит к существенным свойствам и качествам предметов, посредством изящных искусств представляемых» (там же, ч. 1, кн. 2, с. 123).

У В. А. Жуковского в письме к М. Н. Загоскину (от 12 января 1830 г.) о языке романа «Юрий Милославский»: «Главное зам

ечание: желая сохранить истину в разговоре (который NB , у вас всегда жив, без излишностей, и прекрасно заменяет простое описание), вы иногда увлекаетесь и несколько пестрите язык свой теми ошибками простонародного языка, которые принадлежат, так сказать, к костюму говорящих лиц, но которые в языке, как орудие писателя, составляют нечистоту и небрежность. Надобно непременно согласить истину костюма с требованиями языка, который во всяком случае должен быть классическим. Это трудно, но возможно и необходимо» (цит. по: Русск. писатели о лит-ре, 1, с. 82–83).

Проблема костюма, вопрос об исторической верности, верности бытовых деталей оживленно обсуждается в художественных кругах 10–20-х годов XIX в. Типичен ряд статей и писем в «Журнале изящных искусств» (напр., за 1823 г.). Сторонник классических традиций художник О...в в письме к издателю так рассуждает по этому вопросу: «В сочинении известного нашего литератора г. Жуковского «Певец во стане русских воинов», мы находим следующие места:

О, горе! верный конь бежит

Окровавлен из боя;

На нем – его разбитый щит

И нет на нем героя.

и далее:

Он пал, главу на щит склонил,

И стиснул меч во длани.

Почему же до сего времени ни один из критиков не сказал, что вместо щита следовало бы написать какой-нибудь ранец или ск

атанную шинель покойного? и откуда взялись щиты, стрелы и копья во время кампании 1812 года? Напротив того, все восхищаются и полагают, что если б г. Жуковский, вместо древних, освященных временем оружий, говорил о мундирах, о ботфортах, киверах и о прочем, то сочинение потеряло бы всю свою прелесть» (1823, ч. 1, кн. 6, с. 524). На это издатель В. И. Григорович ответил: «...никто из людей просвещенных не сомневается: например ... что погрешать против костюма не должно, и тот, кто не соблюдает его, ... весьма ошибается... Что в картине, напр., Бородинской битвы, нельзя представлять оружий греческих, или других каких освященных временем» (ч. 1, кн. 6, с. 526–527).

Публикуется впервые как композиция из сохранившихся в архиве разрозненных фрагментов текста на 3-х листках ветхой бумаги. – М. Л.

КРЕСТЬЯНИН. Слово крестьянин всегда ставилось в связь со словом христианин. Но история того и другого термина не может считаться достаточно изученной. П. Б. Струве в своем зарубежном докладе (на IV-м съезде русских ученых в Белграде в 1928 г.) доказывал, что наименование крестьяне возникло в связи с древнерусским церковным землевладением в XIV – XV вв. (см. Slavia, 1930, ročn. 9, seš. 1, с. 213).

А. В. Исаченко определяет XIV в. как время появления и распространения слов: бесермане (ср. бусурман), богатырь, белка, гонец, деньга, зубр, крестианин, лукоморье, рубль, шапка (с 1327–1328 гг.), ямщик... Возникновение слова – крестиане (крестианин) А. В. Исаченко относит к XIV в. Оно отмечено Герберштейном, Рич. Джемсом (А. V. Isačencko. Herbertsteiniana II. Zeitschrift für Slavistik, B. II, Heft 4, s. 502).

Сохранившаяся в архиве рукопись на трех листках разного формата представляет собой ряд замечаний в связи с приводимыми в публикуемом здесь тексте мнениями П. Б. Струве и А. В. Исаченко о времени вхождения в русский язык слова крестьяне – крестьянин. Заметка печатается по рукописи с внесением отдельных необходимых уточнений.

О слове крестьянин В. В. Виноградов писал неоднократно. Так, в статье «Вопросы образования русского национального языка» читаем: «Глубокие изменения происходят в словарном составе языка великорусской народности: становятся общими для языка в целом такие слова, как крестьянин, деньги, лавка (в значении торгового заведения), деревня, пашня (ср. укр. нива или рилля) и т. п. Общенародный великорусский язык начинает оказывать, особенно с XVI в., все усиливающееся влияние на развитие литературного языка» (Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 186). В статье «О новых исследованиях по истории русского языка» на вопрос, поставленный Г. Хюттль-Ворт [в докладе на VI Международном конгрессе славистов; Прага, 1968 г.]: «Как же рассматривать эту новую видовую пару (износить – изнашивать. – В. П.) с исторической точки зрения? Считать ли русское слово износить с генетической точки зрения церковнославянизмом с изменением значения или новообразованием на почве русского языка?» (с. 20), В. В. Виноградов пишет: «Наивность вопроса позволяет оставить его без ответа. Но есть вопросы и более сложные, например: куда относить по классификации Г. Хюттль-Ворт такие слова, как охрана (слово, созданное О. И. Сенковским на основе польского ochrona) и охранка (ср. ochronka, ochroniciel); поелику; потребность (польск. potrzebność), крестьянин (из христианин) и множество других?» (там же, с. 250).

В статье «О трудах И. В. Сталина по вопросам языкознания» Виноградов отмечает: «Одни слова вытесняют другие в составе основного словарного фонда. Так, слово крестьянин с XIV – XV вв. вытесняет слово смерд...» (с. 60). – В. П.