Скоропалительный. В рассматриваемом же [семнадцатитомном академическом. – Л.  А.] Словаре семантическая история слов даже на протяжении XIX–XX вв. представлена в преобладающем количестве случаев очень скудно и бледно. Вот несколько иллюстраций. Слово скоропалительный квалифицируется как разговорное и определяется так: «очень скорый, поспешный"(скоропалительное суждение, скоропалительное решение, скоропалительный роман и т. п.); оттенок: «склонный к очень быстрым, поспешным решениям» («малый скоропалительный» – в «Письмах о провинции» Салтыкова-Щедрина). В историко-лексикографической справке есть ссылка на словарь Даля (4, с. 206), где впервые зарегистрировано это слово, и приведен пример: скоропалительные свечи. Здесь нет истории развития значений слова, хотя обратившись к словарю Даля, можно получить смутные намеки на ход и направление семантической эволюции этого слова. Вот возможный краткий очерк такой истории.

Известно, что словообразовательные элементы, генетически восходящие к старославянскому языку, в истории русского литературного языка часто сочетаются на основе разных правил с народными русскими компонентами и входят в состав новых русских слов. Некоторые из этих элементов вступают в синонимические соотношения с соответствующими русскими аффиксами. В этом случае иногда происходят аффиксальные взаимозамещения, подстановки и взаимодействия в одних и тех же словах, например, скоропалительный и скоропальный.

Прилагательное скоропалительный, наречие скоропалительно не зарегистрированы ни одним словарем русского языка вплоть до словаря В. И. Даля.

У В. И. Даля скоропалительный (или скоропальный) отмечено лишь в составе одного артиллерийского термина: «Скоропальные, скоропалительные свечи в артиллерии для скорого и верного поджогу пушечного заряда, потешных огней и проч.». (Ср. народное скоропал– револьвер).

Между тем прилагательное скоропалительный и производные от него – имя существительное скоропалительность и наречие скоропалительно – из профессионально-военного диалекта, из военно-технической терминологии с начала XIX в. широко распространились в говорах устной речи и около середины XIX в. проникли в литературный язык, где стали употребляться более разнообразно и в переносном смысле.

У А. Н.  Островского в комедии «В чужом пиру похмелье»: «Летел к вам скоропалительно, инда взопрел-с» (д.  1, явл.  4) (в речи купеческого сына). В биографии И. И.  Железнова, написанной М.  Бородиным и приложенной к «Уральцам» (1888, 1, с. 30): «...Чисто военная скоропалительность, с какою требовалось все это разыскать (уральские акты. – В. В.), списать и немедленно представить, необходимость занятия в летнее время в душной атмосфере архива... не могли оставить хорошего впечатления...». В книге мемуаров Л. Ф.  Пантелеева «Из воспоминаний прошлого» (М., 1934, с. 409): «был арестован в Вильно и скоропалительно, в чем был, отправлен в Пермь».

В современном словаре Д. Н. Ушакова (4, с. 231) слово скоропалительный отнесено к разговорно-шутливой речи и определяется так: «чересчур скорый, поспешный. Скоропалительное решение». Таким образом, этот военный термин, войдя в общий язык, оказался очень жизнеспособным и обнаружил острую экспрессивность. М.  И.  Михельсон, исторические построения которого в области русской фразеологии часто копируют словарь В. И. Даля, готов был переносное значение слов скоропалительный, скоропалительно объяснять так: «весьма быстро, как скоропалительные свечи в артиллерии, как скоропал (револьвер)» (Михельсон, Русск. мысль и речь, 2, б. м., б. г., с. 263).

Слова скоропалительный, скоропалительно, утратив прямое номинативное значение, употреблялись и употребляются в узком фразеологическом кругу, который в индивидуальной речевой деятельности может иронически расширяться.

(Виноградов В. В. Семнадцатитомный академический словарь современного русского литературного языка и его значение для советского языкознания // Вопросы языкознания. 1966. № 6, с. 10–11).

Скупердяй. Презрительное скупердяй, по-видимому, представляет собою экспрессивное видоизменение областного скупендяй– «скряга» (ср. глупендяй; ср. негодяй и слова на -да: дурында, дуранда, балда и т. п.) (см. Соболевский А. И. Лингвистические и археологические наблюдения, вып. 2, Варшава, 1912, с. 26–27).

(Словообразование в его отношении грамматике и лексикологии (На материале русского и родственных языков) // Виноградов. Избр. тр.: Исследования по русск. грам., с. 207).

След, исследовать, наследник, наследовать, последний, последовать, последыш, преследовать, следить, следовать, следствие. Особенный интерес для исторического исследования представляют многочисленные лексические и словообразовательные группы, возникшие от слова след и производных от него наследник и последний, которые также вошли в состав основного словарного фонда русского языка. В качестве иллюстрации достаточно представить общую схему дифференциации разных словообразовательных и семантических рядов в этой сфере.

С одной стороны, след, следить, выслеживать, доследить, последить, проследить, уследить, следопыт и т. д. (ср. наследить); с другой, след, следовать, последовать, последователь, последовательный, последовательность – с сложными и разнообразными разветвлениями: следователь, следствие, следует, следовательно; исследовать, исследователь, исследовательский; старославянизм, подвергшийся в литературном языке XVIII в. переосмыслению, – преследовать кого-что и омоним – преследовать что в значении «добиваться чего-нибудь», преследование, преследователь; с третьей стороны, наследовать, наследие, наследник, наследство, наследный; с четвертой, последний, последыш.

Легко заметить, что процессы образования новых слов на базе основного словарного фонда в разные эпохи сопровождаются возникновением омонимов, омонимных основ, омоморфем, например: следствие (в значении «вывод») и следствие (в значении «расследование»); преследовать (врага) и преследовать (свою цель); ср. основа (в тканье) и основа (в значении «база, основание»; отказать кому в чем и отказать кому что ( в значении «завещать») и т. п.

(Об основном словарном фонде и его словообразующей роли в истории языка // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 63).

Слыхать, видать. Не подлежит сомнению, что в современном разговорном русском языке форма инфинитива слыхать, с одной стороны, и система форм прошедшего времени: я
слыхал, ты слыхал и т. п., а также условно-желательного наклонения: я не слыхал бы – с другой, все более отдаляются друг от друга и готовы стать разными словами. В самом деле, только употребление формы слыхать с отрицанием не для выражения невозможности услышать что-нибудь в будущем («уже не слыхать мне никогда ее ласкового голоса!») может быть связано с формами прошедшего времени и условно-желательного наклонения, например, в таких фразах:

Слыхали ль вы за рощей глас ночной

Певца любви, певца своей печали?

(Пушкин).

Мартышка к старости слаба глазами стала,

А у людей она слыхала,

Что это зло еще не так большой руки.

(Крылов).

Чтоб я и не слыхал про этого проходимца! Я его и знать не хочу.

(А. Островский).

(См. словарь Д. Н.  Ушакова, 4, с. 286). Но уже обособилось в отдельное слово слыхать со значением «слышно» в функции категории состояния и модального выражения. У Гончарова в «Обломове»: «Ни страшных бурь, ни разрушений не слыхать в том краю».

Те же процессы происходят и с формами видать – я видал.

С другой стороны, для современного языкового сознания я слыхал, так же как и я слыхивал, отделены от системы форм глагола слышать.

(Словообразование в его отношении к грамматике и лексикологии (На материале русского и родственных языков) // Виноградов. Избр. тр.: Исслед. по русск. грам., с. 181–182).

Смерть, страсть, страх, ужас. Среди [...] типов беспредложно-отыменных наречий, соотносительных с формами существительного, [выделяется...] непроизводительная группа разговорных наречий, соотносительных с именительно-винительным падежом имени существительного и имеющих яркую эмоционально-качественную окраску: смерть, ужас, страсть, страх (нередко в сочетании с как) в значении: «очень сильно» (ср. в том же значении: страшно, ужасно, адски, чертовски, дьявольски, бешено и некоторые другие). Например: «Я ужас как ревнив» (Пушкин), «Иван Иванович ... уходился страх и прилег отдохнуть» (Гоголь), «Когда же им случалось оставаться, Маше становилось страх неловко» (Тургенев, «Бретёр»), «И весело мне страх выслушивать о фунтах и рядах» (Грибоедов, «Горе от ума»). «Я смерть пить хочу», «Ему самому было смерть смешно» (Лесков, «Соборяне»). «Когда же она не говорит ни глупостей, ни гадостей, а красива, то сейчас уверяешься, что она чудо как умна и нравственна» (Л.  Толстой, «Крейцерова соната») (о распространении эмоциональных наречий, вроде страсть какой ловкий и т. п. в женском языке см. Jespersen O. Die Sprache, ihre Natur u. s. w., 1925, S. 233–234).

А. В. Попов – в соответствии с своими общими взглядами на генезис двучленных и трехчленных предложений – выводил происхождение этих наречий из слияния двух предложений в одно: Он смерть бьется (он бьется смерть) первоначально значит: Он бьется так, что может произойти смерть». Он страх (страсть, ужас) любит значит: «Он так любит, что делается страшно (страх, ужас)» (Синтаксические исследования, с. 89).

(Виноградов. Русск. язык, с. 360).

О слове ужас смотри также в настоящей публикации (ч. 3) статью «Ужасть». – Л.  А.

Русь, русский. Сложность доисторических судеб восточнославянского языка обнаруживается и в загадочном происхождении слов Русь, русский. Многие считали и считают его исконным славянизмом (представители автохтонно-славянской теории). Кто выводил его из роксолан, считая их славянским племенем, смешанным с иранцами, скифо-сарматами. Кто связывал название Руси с мифическим обозначением народа ros у еврейского пророка Иезекииля, перенесенным затем византийцами на славян; кто искал следов этого имени в названиях разных народов, населявших до славян Южную Русь или прилегающие к ней страны. Были гипотезы, выводившие русское имя от финнов, литовцев, мадьяр, хазар, готов, грузин, кельтов, евреев и от разных неизвестных народов. У норманистов господствует теория о связи имени Русь с финским термином «Ruotsi», которым финны называли шведов, а может быть, и вообще жителей скандинавского побережья. Некоторые лингвисты из лагеря норманистов готовы доказывать, что имя Русь вошло в русский язык непосредственно от скандинавов, без финской помощи. Все это должно для норманистов служить опорой мысли о варяжском происхождении русского государства.

В последнее время была даже выдвинута гипотеза о происхождении терминов Россия – Русь из двух разных культурных областей: имени Русь с севера, куда это слово принесли варяги, имени Россия с юга (ср. южнорусские названия с корнем Рос-, Рс-). Акад. Марр отрицал необходимость выводить происхождение имени Русь из какого-нибудь одного определенного племенного или национального языка. Он находил в нем следы яфетической стадии в развитии общечеловеческого языка. В Руси отложились «племенные слои доисторических или протоисторических эпох, не только скифский, но и ионийский, и даже этрусский, или урартский, т. е. тот же русский» (Марр Н.  Я. Книжные легенды об образовании Куара и Армении и Киева на Руси // В кн.: Избр. работы, т. 5. М.; Л., 1935, с. 45).

(Основные этапы истории русского языка // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 11–12).

Сальность, сальный. Наряду с процессами функционально-семантической дифференциации слов, иногда связанными с фономорфологическими изменениями словесной структуры, наблюдаются и резко контрастирующие с ними процессы омонимического слияния слов разных языков и диалектов в кругу одной языковой системы. Под влиянием фономорфологического сближения со словом заимствующего языка иностранное слово не переводится и не калькируется, а как бы каламбурно скрещивается с соответствующим или подходящим русским словом и заменяется им. Именно таким образом французское слово salité, а также, французск. sâle «грязный» вызвали к жизни русское слово «сальность» в 20–40-х гг. XIX в (через посредство «сальный», ср. naiv «наивный», serieux «серьезный» и т. п.) и отразились на семантической судьбе самого имени прилагательного – сальный, расширив и преобразовав его значения. Обычно в толковых словарях русского языка отвлеченно-экспрессивные, морально характеризующие значения слов – сальность и сальный рассматриваются как переносные от конкретно-бытовых (см. например, БАС, 13, с. 70–72). Но если под «переносом» значений понимать непосредственное образно-смысловое движение от одного значения к другому в пределах семантики того же слова (ср. лиса – по отношению к хитрому человеку; медведь, колпак, тюфяк и т. д. в переносном значении и употреблении), то в словах сальность и сальный связь между двумя сферами их семантической структуры – конкретно-предметной и эмоционально-характеризующей – и в генетическом и в синхронном плане не являются столь тесными и прямыми. Например, в слове сальность от обозначения свойства сального (ср. сальность кожи, порода свиней высокой сальности) нет прямого перехода или переноса к значению непристойного слова (говорить сальности). Ср. у В. В. Вересаева: «Брошюранты смеялись и изощрялись в ругательствах, поддразнивая Гавриловну. На каждую их сальность она отвечала еще большей сальностью» («Два конца», 2, I). Ср. также изменения в употреблении прилагательного – сальный у Н.  Г. Чернышевского в «Что делать» (4, 15): «То, что нам кажется слишком сальным, слишком площадным, тогда (во времена Бокаччо) не считалось неприличным». Еще раньше в письме М. П.  Погодина к С.  П. Шевыреву (от 28 апреля 1829 г.): «Разговор был занимателен... Но много было сального, которое не понравилось» (Русск. архив, 1882, № 5, с. 81).

Слово сальность в современном русском языке означает: «непристойность, циничность, похотливость; непристойное, грубо-циничное слово, выражение». Этим значениям и оттенкам соответствует и особое значение прилагательного – сальный: «непристойный, грубо-циничный, фривольный, похотливый». Это значение в современном речевом употреблении кое-кому представляется метафорическим видоизменением других значений слова сальный: 1. прилагательное к сало; сделанный из сала. Сальная свеча; «запачканный салом, неопрятный, грязный». Сальное пятно, сальный пиджак; 2. «жирный, лоснящийся» (напр. Сальная кожа. «Лицо сальное, охваченное бакенбардами, глаза маленькие». Писемский, Леший). Ср. значение глагола засалить и особенно причастия засаленный.

У С.  П.  Жихарева в «Дневнике чиновника» (Отеч. Зап., 1855, № 4 и 5): «Меня встретил высокий лакей, довольно засаленный, которого зовут Макаром» (Литературные салоны и кружки. Первая половина XIX в. / Ред. Н. Л.  Бродского, Academia, 1930, с. 32).

В 20–40-х годах XIX в. слово сальность стало принадлежностью особого стиля литературно-разговорной речи. У И. И. Панаева в очерке «Литературная тля» (1843): «Они (светские люди) говорят ”Кес-ке-са? Сет-афрё! Кель сосьете! Откуда автор взял таких лиц? Можно ли выводить такие сальности на сцену? Се мове жанр!“» (Панаев И. И., 1888, 2, с. 326–327).

Уже к 50–60-м годам слова – сальность и сальный в новом значении стали общелитературными. У Ф. М.  Достоевского в повести «Село Степанчиково и его обитатели» (1859): «Он принялся острить и подшучивать, разумеется, на счет молодых. Все хохотали и апплодировали. Но некоторые из шуток были до такой степени сальны и недвусмысленны, что даже Бахчеев сконфузился». Ср. у Л. Толстого в «Дневнике» (1852 г., 8 апреля): «Очень беспокоился за брата; наконец, он приехал с какой-то сальной кампанией».

В «Дневнике А. П. Сусловой» (1864–1865 гг.): «Страшная грязь этот театр! Говорятся сальности и дамы выделывают такие жесты, что смотреть совестно» (Суслова А. П. Годы близости с Достоевским, 1928, с. 114). У Н. И.  Пирогова в «Дневнике старого врача»: «Каких сальностей я ни наслушался от этого пошляка! Чего ни показывал он мне, и табакерки с сальными изображениями в средине, под крышкою»...«Оказывалось, что каждый из нас, учеников, успел уже приобрести дома порядочный запас сальных сведений, которые и сообщал охотно и сколько можно, наглядно своим товарищам» (Пирогов, 2, с. 157).

Любопытно каламбурное сопоставление разных значений слова сальный в «Деле» Сухово-Кобылина:

[Шило:]

Хочу к купцу итти.

[Чибисов:]

В прикащики – сальными свечами торговать.

[Шило:]

Сальными свечами, да не сальными делами.

(Виноградов В. В. К изучению вопросов омонимии // Slawisch – deutsche Wechselbeziehungen in Sprache, Literatur und Kultur. Berlin: Verlag Academie, 1969, с. 274–276).

Простота. В. И. Чернышев учил, что «основательное знание нашего народного языка является необходимой основой понимания и сознательного употребления языка литературного» (Чернышев В. И. В защиту живого слова, СПб., 1912, с. 26). Например, употребляя пословицы: Простота хуже воровства. На всякого мудреца довольно простоты, – мы лишь из народного языка можем узнать, что здесь простота значит «оплошливость», «неосторожность» (там же).

(Виноградов. В. И. Чернышев как исследователь русского литературного языка // Русский язык в школе. 1947, № 2, с. 64).