Аллегро. Категория наречия выражается синтаксической функцией слова, иногда комплексом форм (например, субъективной оценки, степеней сравнения), чаще лексическим значением или морфологическим строем слова и особенно – его грамматическим отношением к другим категориям. Без этой грамматической оформленности наречного слова невозможно было бы его понимание. Например, аллегро (от итальянского аllеgrо – «весело») как музыкальный термин непосредственно связывается или с обозначением темпа исполнения музыкальной пьесы (т. е. с значением образа действия) и тогда осмысляется как качественное наречие «скоро, оживленно», или же относится к музыкальной пьесе (а также к какой-нибудь ее части), исполняемой в таком темпе, и, следовательно, осмысляется как несклоняемое имя существительное.

(Виноградов. Русск. язык, с. 367).

Аллилуйщик, аллилуйский. Распространение материалистических и атеистических идей, борьба с религиозными предрассудками сужает круг живых церковнославянизмов и поддерживает традицию иронического применения церковнославянской лексики и фразеологии, уже прежде нашедшую яркое выражение в публицистическом языке революционно-демократической интеллигенции (ср. образование таких слов, как аллилуйщик, аллилуйский и т. п.).

(Основные этапы истории русского языка // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 63).

Алло,
ату, ба, марш, пст,
фи, фу, фуй, фюить. С XVIII в. междометия воспринимались из западноевропейских языков. Таковы, например: фи, фюить! (ср. французское fuite), фу, фуй! пст! стоп! алло! марш!, ату! ба! (ср. французское bah) и многие другие.

(Виноградов. Русск. язык, с. 750).

Алмаз, алтын,
ансырь, аркан, базар, басма, батман, башмак, булат, бурав, бязь, вьюк, деньги, зипун, каблук, казна, казначей, камыш, кинжал, колпак, колчан, кончар, сундук, сычуг, тамга, таможня, толмач, торба,
чепрак, шатёр, ям, ямщик. Понятно, что вторжение татар в пределы русского племени не могло не отразиться отрицательно на развитии русской культуры и русского языка. Однако и тут сказалась глубокая самостоятельность русского народа. Он воспринял лишь определенные стороны материальной культуры татар. Это обнаруживается и в языке. Достаточно сказать, что русское слово таможня ведет свое начало от татарской тамги (тамга – «клеймо», «пошлина»). Рядом со своими у нас существовали и татарские меры веса, например, ансырь в 128 золотников, в конце XVI в. сравнявшийся с нашим фунтом в 96 золотников, или батман в 10 пудов, специально называвшийся казанским весом (существовал и полубатман в 5 пудов). Исследование русских одежд, утвари и оружия говорит об освоении доставляемых татарами предметов текстильного и металлического производства (ср. басманные кожаные изделия: басма – «узорчатый чеканный металлический лист» – получила широкое распространение по полям икон с XV–XVI вв.). От Востока и, в частности, татар русские восприняли зипуны (зибун– «узкая домашняя одежда до колен»), колпаки («высокие меховые шапки»), бязь («бумажная ткань»), наконец, башмаки. Самое слово кинжал или, как говорили в древности, кончар, является исковерканным татарским ханджар. Таким образом, струя тюркских элементов в составе русского языка оказалась более широкой, чем варяжская. Она охватывала область управления, денежное хозяйство, финансовую сферу (тамга, таможня, деньги, ям, откуда позднейшее: ямщик, алтын, кабак, кабала и др.), названия одежды, утвари (башмак, каблук, колпак), снаряжения (колчан) и коннозаводческое дело (названия лошадиных мастей).

Но эти тюркизмы всасывались в русский язык веками.

Академик В. Ф. Миллер писал о тюркизмах в составе древнерусского языка: «Быть может, и многие слова, которые считаются татарскими, еще раньше татар проникли в русский язык, ибо, если слово в письменных памятниках появляется в XIV–XV вв., то это еще не значит, чтоб оно не существовало раньше. Оно просто случайно могло не быть употреблено в дошедших до нас памятниках письменности. Такое сомнение может быть высказано относительно очень многих русских слов тюркского происхождения, которых хронология для нас не ясна. Можно, например, указать ряд русских слов, которых оригинал находится в половецком словаре, но нельзя при этом утверждать, что эти слова взяты нами у половцев, а не у татар, таковы: алтын, алмаз, аркан, казна, казначей, камыш, вьюк, торба, толмач, шатер, чепрак, сундук, сычуг, базар, башмак, бурав, булат и др.» (Миллер Всеволод. Экскурсы в область русского народного эпоса. 1–8, М., 1892, с. 214).

(Виноградов. Великий русск. язык, с. 115–117).

См. то же: Виноградов. Величие и мощь русск. языка, с. 20. – Л.А.

Аль, виднеется, давным-давно, заскорузлый, кажись, коли, ответить, пехотинец, словно, так как; наивно, серьёзно. В письме к В. А. Жуковскому (от 13 марта 1835 г.) И. И. Дмитриев жалуется: «Не дайте восторжествовать школам Смирдина и Полевого над языком Карамзина. Он, очевидно, теряет свое господство. Большая часть наших писателей, забыв его слог благозвучный, отчетливый в каждой фразе, в каждом слове, украшают вялые и запутанные периоды свои площадными словами: ”давным-давно, аль, словно, коли, пехотинец, заскорузлый, кажись (вместо кажется), так как, ответить, виднеется“, – с примесью французских: серьезно и наивно» (И. И. Дмитриев, Соч., 2, с. 389; ср.: Виноградов. Язык Пушкина, с. 389).

(Из наблюдений над языком и стилем И. И. Дмитриева // Виноградов. Избр. тр.: Язык и стиль русск. писателей, с. 35).

Альни (ольни). В. И. Чернышеву принадлежат интересные наблюдения над диалектными особенностями в языке русских писателей XVIII в., в языке Пушкина, Кольцова, Некрасова, Тургенева, Гл. Успенского и других. Все эти исследования проникнуты трепетной любовью самого В. И. Чернышева к живому народному слову и живым эстетическим чувством и вместе с тем раскрывают перед нами широкие культурно-исторические горизонты. Объясняя темное сочетание альни в текстах Кольцова:

Да как гляну, против зорюшки,

На ее глаза – бровь черную,

На ее лицо– грудь белую,

Всю монистами покрытую,–

Альни пот с лица посыпится;

Альни в грудь душа застукает...

.................................

В эту пору для приятеля

Заварил я брагу хмельную,

Заиграл я свадьбу новую,

Что беседу небывалую:

Альни дым пошел под облаки,

Альни пламя закрутилося;

По соседам – через улицу –

На мою избушку бросилось

(Деревенская беда).

Знать, забыли время прежнее;

Как бывало, в полночь мертвую,

Крикну-свистну им из-за леса,–

Альни темный лес шелохнется.

(Тоска по воле).

В. И. Чернышев сопоставляет его с другим областным словом-синонимом: инда (ср. у Островского в комедии «В чужом пиру похмелье»: «Летел к вам скоропалительно, инда взопрел-с», слова Андрея Титыча Брускова, д. 1, явл. 4) и литературным даже. Он привлекает для объяснения кольцовского альни употребление того же южнорусского провинциализма в историческом романе В. Маркова «Курские порубежники» (Русск. вестник, 1873, т. 5–6). Указав на то, что южнорусское областное альни было не понято и Белинским, редактировавшим и исправлявшим тексты Кольцова, В. И. Чернышев заключает: «Искусным употреблением, чутьем поэтических прелестей живого народного языка Кольцов, конечно, превосходил Белинского. С проницательностью и твердостью, обнаруживающей его здравый ум и разборчивый литературный вкус, он редко переходил на чисто литературный язык, которым писали любимые его друзья-авторы. Так писались его ”думы“ и другие идейные, отвлеченные стихотворения.

Но там, где поэтическое содержание взято Кольцовым из народной жизни, он в художественном изложении пользуется языком народа, местным просторечием. Необработанную руду простой, ясной, но нередко грубой и неизящной народной речи он умеет обратить в чистое золото живописного, звонкого литературного стиха. И употребление провинциализмов у Кольцова так уместно, что мы их почти не замечаем, читая и заучивая с детства его стихотворения. Между тем в редком из них не окажется чего-нибудь областного в произношении, формах, ударении, словаре» (Чернышев В. И. Сочетания альни в текстах Кольцова // Изв. ОРЯС Росс. акад. наук, 1918, т. 23, кн. 2, с. 89; ср. об ударении у Кольцова: Материалы для изучения русских говоров, с. 72–78 [Известия 1898, т. 3, кн. 2]).

Любопытны и в этой статье указания В. И. Чернышева на научную помощь, оказанную ему А. А. Шахматовым. Шахматов согласился с толкованием В. И. Чернышева, но «тотчас же вспомнил древнерусские альни, ольни и посоветовал Василию Ильичу пересмотреть для его статьи примеры употребления этого слова в ”Материалах“ Срезневского». Это помогло В. И. Чернышеву лучше объяснить один из примеров в романе Маркова. Это: «Степь широка, сам ты говорил, что альни к морю синему понадвинулась». Здесь, как и в древнерусских подобных словоупотреблениях, лучше толковать данное слово как вплоть, близко (Изв. ОРЯС Росс. акад. наук, 1918, т. 22, кн. 2, с. 90).

(В. В. Виноградов. В. И. Чернышев как исследователь русского литературного языка // Русский язык в школе. 1947, № 2, с. 65).

Аминь, аминь,
рассыпься! Просторечная лексика и идиоматика, с ее «низкой» предметно-бытовой и экспрессивной атмосферой, бросает отсвет на светскую фразеологию, придавая ей оттенок легкой, свободной иронии, не уничтожавшей однако разнообразия скрытых под ней других более глубоких экспрессивных изъявлений. Таково, например, простое это изреченье: «Аминь, аминь, рассыпься», прогонявшее сатану и ставшее символической формой выраженья страсти в стихотворении «Е. Н. Ушаковой» (1827).

(Виноградов. Язык Пушкина, с. 423).

Аможе, внезапу, днесь,
отжени, отриновен, помаваемое, убо. [...] в стиле Радищева поражает широта употребления разных стилей и форм церковнославянской речи. Радищев иногда прибегал к словарю, типичному для древнерусской, преимущественно церковной, письменности («отжени», «отриновен», «помаваемое»,«днесь», «внезапу», «убо», «аможе» и т. п.).

(Виноградов. Проблема авторства, с. 238).

Адонье(одонье). [...] В. П. Семенников, доказывая принадлежность «Отрывка путешествия в И
Т
» (из новиковского «Живописца» на 1772 г.) перу А.  Н. Радищева, ссылался на слово адонье (одонье) – «местное народное, не употребительное в литературном языке» (Семенников В. П. Когда Радищев задумал «Путешествие». М. 1916, с. 27). Между тем оно встречается и у Радищева, и в «Отрывке путешествия...». Как указано в словаре Даля, это выражение встречается в Новгородской, Саратовской, Тамбовской, Тульской и Воронежской губерниях. Отсюда, по мнению В. П. Семенникова, «делается понятным, почему Радищев знает это неупотребительное в литературном языке слово: он родился в Саратовской губернии, а это выражение распространено на его родине. Но если тем же характерным словом пользуется и автор ”Отрывка“, то мы можем считать этот факт очень важным для нас указанием» (там же, с. 28). Конечно, все это очень наивно и ошибочно. Если слово одонье не входит в лексическую систему современного русского литературного языка, это вовсе не значит, что в XVIII и в начале XIX века оно было неупотребительным в литературном обиходе. В «Словаре Академии Российской» оно не сопровождается никакой стилистической пометой (см. сл. АР 1822, ч. 4, с. 227: «Одонье, нья и умал. Одоньице... Кладь снопов не молоченного хлеба наподобие сенного стога на столбах и помостах, но гораздо менее скирда. Скластьснопы в одонье»). Оно помещено в «Русско-французском словаре» Ф. Рейфа (1, с. 253) и в академическом словаре 1847 г. (3, с. 32). Следовательно, нельзя из употребления слова одонье в анонимном «Отрывке путешествия в
И
Т
» делать вывод об авторстве Радищева. (Именно данные языка и стиля свидетельствуют о том, что этот «Отрывок» не принадлежит Радищеву. Вопрос же о принадлежности его Новикову нуждается в дополнительных историко-стилистических исследованиях). Таким образом, доказательство общности автора на основе сходства идей в сопоставляемых произведениях не получает достаточного подкрепления в случайных указаниях на совпадения в них отдельных выражений и конструкций. Ведь этим способом вовсе не устанавливается единство системы выражения идентичных мыслей.

(Виноградов. О языке худож. лит., с. 309–310).

См. также: Виноградов В. В. Лингвистические основы научной критики текста // Вопросы языкознания. 1958. № 3, с. 9. – Л.А.