Бежевый, бордовый, кремовый, лиловый, оранжевый, палевый, пунцовый,
розовый, фиолетовый,
фрезовый. В течение XVIII–XIX вв. класс имен прилагательных пополняется и расширяется с поразительной быстротой – соответственно общему темпу роста великого русского языка. Как лексический материал для творчества качественных определений используются главным образом основы имен существительных и глаголов. Иллюстрацией может служить развитие прилагательных, обозначающих цветовые качества. Из французского языка в XVIII–XIX вв. пришли к нам: бордовый, палевый, оранжевый, розовый, лиловый, фиолетовый, фрезовый, кремовый, пунцовый (роnсеаu – «цвет мака») и т. п. Ср. в XX в. бежевый (франц. beige).

(Виноградов. Русск. язык, с. 184).

Безвыходный. [...] прямое номинативное значение слова может быть очень узким и очень ограниченным в своих предметно-смысловых возможностях. Например, в прилагательном безвыходный основное номинативное значение относительного прилагательного «без выхода, без ухода» в русском литературном языке XIX в. реализуется лишь в словосочетании безвыходное сидение дома или безвыходныйдомосед. (Ср. у А. Н. Островского в пьесе «Волки и овцы» (д. 1, явл. 8) слова Мурзавецкой: «Смотреть за Аполлоном Викторовичем, чтобы ни шагу из дому! Вели людям сидеть в передней безвыходно»). В силу узости реального значения это слово толкуется в словарях неправильно, посредством мнимых, очень широких синонимов. В словаре под ред. Д. Н. Ушакова: «неотлучный, непрерывный», у С. И. Ожегова: «непрерывный, без отлучек куда-нибудь», в академическом «Словаре современного русского литературного языка»: «безотлучный, постоянный». Круг применения основного номинативного значения слова безвыходный ограничен его реальным содержанием. Вот тут-то и обнаруживается глубокое качественное различие между основным номинативным и фразеологически связанным значением слова. Фразеологически связанным является отвлеченно-переносное значение слова безвыходный: «такой, из которого невозможно найти выход, исход; безрадостный» (безвыходное положение). В литературном языке XIX в. употреблялись сочетания безвыходная печаль (Достоевский, Хозяйка), безвыходное отчаяние (Герцен, Кто виноват?) и др. Но в современном русском языке такое употребление слова безвыходный вытесняется словом безысходный (безысходная грусть, печаль; безысходное отчаяние). Например, у Горького в рассказе «Коновалов»: «Спокойное отчаяние, безысходная тоска звучала в песне моего товарища». Здесь фразеологическая связанность совсем не вытекает ни из этимологического значения слова, ни из его прямого отношения к соответствующему качеству (ср. невозможность сочетаний безысходное положение, безысходная трагедия, безысходная катастрофа и т. п.).

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 176).

Бездарность, даровитость, знаменитость, известность, наивность, невинность, ничтожность, полезность, посредственность. В современном русском языке из очень продуктивной категории существительных с суффиксом отвлеченности -ость, производных от имен прилагательных, резко выделяется несколько (меньше десяти) слов, обозначающих характеристику лица по его духовным свойствам или по его общественной квалификации, по способностям: знаменитость, известность, посредственность, бездарность (но ср. даровитость), невинность, ничтожность (чаще– ничтожество),наивность и несколько устарелое полезность. Эта небольшая кучка слов составляет своеобразную замкнутую, обособленную группу среди других семантических разрядов слов, относящихся к отвлеченным существительным женского рода с суффиксом -ость.

Ср. «Съехались все провинциальные известности». «Эта невинность до сих пор не догадывалась о его корыстных намерениях».

В романе Тургенева «Дым» Карл Брюллов назван (в речи одного из действующих лиц) «пухлою ничтожностью». Ср. у Н. А. Некрасова в стихотворении «Чуть-чуть не говоря: ”Ты сущая ничтожность!..“»:

Чуть-чуть не говоря: «Ты сущая ничтожность!

Стихов моих печатный судия

Советует большую осторожность

В употребленьи буквы «я».

У Тургенева в очерке «Пэгаз» (1871): «Мать Пэгаза была в свое время знаменитость».

В статье Тургенева «Гоголь»: «Он говорил... языком образным, оригинальным – и сколь я мог заметить, нимало не подготовленным заранее, как это сплошь да рядом бывает у ”знаменитостей“». В журнале «Галатея» (1828, ч. 1): «Досужая посредственность без помехи занимается литературными фокус-покусами и каррикатурством современного просвещения».

Ср. у Пушкина в «Евгении Онегине»:

И что посредственность одна

Нам по плечу и не странна.

Ср. в письме В. П. Боткина к И. И. Панаеву (от 19 августа 1856 г.) о Н. И. Надеждине: «Это один из сносных рассказчиков – и более ничего, – не глуп, да и не умен – середка на половине – или попросту – не бесполезная посредственность» (Тургенев и «Современник», с. 377). У П. Д. Боборыкина в «Распаде»: «Я все могу читать, все понимаю и не намерена прикидываться наивностью, это прежде были кисейные барышни».

Любопытно, что большая часть этих слов имеет соответствующие параллельные выражения во французском языке: знаменитость – célebrité; посредственность – médiocrité (ср. латинск. aurea mediocritas «золотая посредственность»); невинность – innocence; ничтожность – nullité; наивность – naivité; полезность – utilité.

В других разрядах отвлеченно-качественных существительных на -ость переход от значения отвлеченности к значению лица почти не свойственен современному русскому языку.

Правда, можно указать переходы от значения отвлеченного качества к качественной характеристике лица в разнообразных словообразовательных категориях, но в отдельных, разрозненных случаях, например: разговорно-фамильярное старина, презрительное кислятина, бранное дрянь (ср. «человек – дрянцо» у Гоголя), устарелое служба и др. под.

Есть некоторые исторические основания утверждать, что отдельные обозначения лиц посредством слов с суффиксом -ость складывались не без участия французского языка. Например, слово полезность, в применении к лицу, бывшее в употреблении в интеллигентской речи XIX в. до 60–70-х годов, является прямым переводом (calque) французского utilité. Например, в письме И. И. Панаева к В. П. Боткину (от 26 апреля 1856 г.): «Я считаю себя литературной полезностью (utilité), вот и все» (Тургенев и «Современник», с. 374).

Ср. у М. Н. Загоскина в очерках «Москва и москвичи» (в речи актрисы): «Эта мерзкая интриганка, которой бы следовало занимать в нашей труппе место утилите или даже аксессуара, лезет в первые амплуа и хочет играть все роли г-жи Алэн!» (Загоскин М. Н. Полн. собр. соч., т. 5, Пг., [1915] с. 98).

По-видимому, утилите, с переводом его словом полезность, проникло в разговорно-интеллигентскую речь из актерского жаргона.

Можно предполагать, что в самом началеXIX в. укоренилось в русском литературном языке значение лица в словах: посредственность (ср. употребление этого слова в языке Пушкина) и знаменитость (проф. И. Мандельштам в статье, посвященной изложению и разбору книги акад. А. Н. Веселовского о Жуковском, замечает: «Умеренность, то, что в карамзинскую эпоху звалось посредственностью, была для Жуковского идеалом счастья в пору его юношеского дневника» (1804–1805) (ЖМНП, 1905, февраль, с. 405).

Все слова этого рода получили значение лица или возникли для оценки лица не раньше начала XIX в. Даже в академическом словаре 1847 г. слово посредственность еще определяется как «качество посредственного».

Ср. у П. А. Каратыгина в «Записках»: «Я не больше как золотая посредственность (aurea mediocritas)» (1929, с. 220). Здесь употребление слова посредственность как характеристического определения лица непосредственно связывается с переводом латинского выражения. Ср. в письме И. А. Гончарова к М. М. Стасюлевичу (от 6 июня 1886 г.): «За меня вступился полицмейстер и все notabilités» (Стасюлевич и его совр., 4, с. 169).

К 20–30-м годам XIX в. эта лексико-семантическая группа в русском литературном языке уже более или менее определилась (в составе: посредственность, знаменитость, известность) и стала влиятельной. Именно к этому времени относится возникновение слова бездарность для обозначения неспособного, лишенного талантов, дарований человека. П. А. Вяземский считал новое употребление слова бездарность нелитературным, площадным. «Бездарность, талантливый – новые площадные выражения в нашем литературном языке. Дмитриев правду говорил, что ”наши новые писатели учатся языку у лабазников“» (Вяземский, Старая записная книжка, 1929, с. 264).

Однако к 40-м годам XIX в. и слово бездарность входит в норму общелитературной лексики. У И. И. Панаева в очерке «Литературный заяц» (1844): «Можно бы написать большую книгу об авторском самолюбии вообще, и о сочинительском самолюбии в особенности. Первому бывают подвержены люди с талантом; второму – посредственность и бездарность» (Панаев, 1888, 2, с. 467).

(О некоторых вопросах русской исторической лексикологии // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 82–84).

Кратко о тех же словах см.: Виноградов. Русск. язык, с. 128. – Л.А.

Безголовый. [В словаре Д. Н. Ушакова] в прилагательном безголовый отыскивается переносное значение «крайне рассеянный или забывчивый». Иллюстрации: Ах, я безголовая: печку затопила, а трубу не открыла. Уж очень я безголова. (Ушаков, 1, с. 106).

(Основные типы лексических значений // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 170).

Бездыханная ночь. По-видимому, выражение – бездыханная ночь, поражавшее многих современников Пушкина, пришло к нам из античной литературы. Во всяком случае, до Пушкина оно встречается в переводе «Георгик» Вергилия у Раича:

Там – глас твердит молвы – на юге – бездыханна

И безрассветна нощь, над ней безбрежна тень,

Иль Феб от нас туда отцветший сводит день.

Ср. в повести «Безумная» И. И. Козлова:

И тайной дышащая ночь.

(Виноградов. Стиль Пушкина, с. 29).

Бездушие, беззаконие, богословие, предатель, предтеча, совесть, согласие. [...] подавляющее большинство литературных памятников, сохранившихся от Руси киевского периода, отражает византийско-болгарское влияние. В церковнославянском языке был широко распространен принцип калькирования, буквального перевода греческих слов. Этим путем язык обогащался множеством отвлеченных понятий и научных терминов. Например, беззаконие (άνομία), бездушие (άψυχία),богословие (θεολογία),совесть (συνείδησις),согласие (συμφωνία),предтеча (πρόδρομος), предатель (προδότης) и др. Эта волна отвлеченной терминологии, передававшей религиозные, нравственные, философские, научные и т. д. понятия, имела громадное значение для развития русской культуры.

(Основные этапы истории русского языка // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. яз., с. 19–20).

Беззубый. Интересно наблюдать колебания наших лексикографов в решении вопроса, можно ли считать особым значением возникающие и развивающиеся формы переносного, образного употребления слова. Так, слово беззубый в своем прямом номинативном значении может сочетаться с названиями живых существ, а также со словами рот, пасть и синонимичными. Но это слово употребляется переносно. Переносное употребление его типизировано и фразеологически замкнуто в узкий круг выражений: беззубая критика, беззубая острота, беззубая насмешка и т. п. Естественно, может возникнуть вопрос, имеем ли мы здесь дело с несвободным, фразеологически связанным значением или только с употреблением, еще не приведшим к общественно-установившемуся, обобщенному значению.

В академическом словаре русского языка под ред. Я. К. Грота, в словаре русского языка под ред. Д. Н. Ушакова, в однотомнике С. И. Ожегова утверждается наличие в этом слове особого переносного значения. Но определения, истолкования этого значения у разных лексикографов крайне противоречивы. В словаре под ред. Д. Н. Ушакова переносное значение слова беззубый толкуется очень субъективно: «Бессильный, тупой, не способный повредить или обидеть» (беззубая злоба) (Ушаков, 1, с. 110; ср.: сл. Грота–Шахматова, 1895, т. 1, с. 142: «Беззубый... бессильный» (беззубая злость). В словаре С. И. Ожегова толкованию этого значения придается гражданский характер: «лишенный остроты, слабый, непринципиальный» (беззубая критика) (Ожегов, Сл., 1952, с. 32). Кроме слова непринципиальный, явно сюда не идущего, это толкование воспроизводит характеристику соответствующей фразеологии в академическом «Словаре современного русского литературного языка», но там переносное употребление слова беззубый с полным основанием не признается за особое самостоятельное значение.

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 170–171).

Безлюдье, безрассветный, сгиб. В кругу стиховой речи и примыкающей к ней «высокой прозы» изобретаются новые слова и выражения. Например, в «Календаре муз на 1826 г.» приводится список «новейших слов и выражений, изобретенных российскими поэтами в 1825 году»: безрассветные души, безлюдье сильных характеров, забавный сгиб ума и т. п.

В этом романтическом стиле экспрессивная порывистость речи стирала предметно-смысловые различия между значениями слов, способных выражать душевные волнения или эмоциональные впечатления. Возникало множество экспрессивных синонимов, преимущественно в области глаголов, имен прилагательных и качественных наречий. Конкретные значения слов тонули в волнах напрягающейся экспрессивности, в словесном море романтического исступления.

(Виноградов В. В. Стиль прозы Лермонтова // Литературное наследство. Т. 43–44. М.Ю. Лермонтов. 1, М., 1941, с. 529).

Безотказный. [По поводу работы академика Ф. Е. Корша, посвященной разбору вопроса о подлинности окончания «Русалки» А. С. Пушкина по записи Д. П. Зуева, В. В. Виноградов пишет:] Казалось бы, что подложность текста этой нелепой сцены ясна. Однако Корш считает необходимым «восстановить первоначальный текст» (чей и какой? да и был ли здесь текст первоначальный?), так как уже заранее отбросил всякую мысль о возможности зуевской подделки. Реконструированный стих получает такую форму: «Сюда! Отца злой дедка обижает». Следовательно, Ф. Е. Корш даже свое собственное «сочинение» не прочь признать «пушкинским», то есть удовлетворяющим требованиям подлинного пушкинского текста.

В том же духе и стиле Ф. Е. Корш истолковывает как пушкинские и такие «лебядкинские» стихи, вложенные в уста любимца князя:

Сказки! Непраздною... погибла... важность!

.........................................

По-моему, сама подговорилась:

Князь молод и горяч, красавец безотказный,

Богат и щедр. Должна быть рада дура!

Не конюх, князь ее бабенкой справил.

Вот ты не князь, а на своем веку

Чай не с одной девчоночкой спознался?..

[...] Правда, Коршу не нравятся тут два стиха:

Сказки! Непраздною... погибла... важность!

Князь молод и горяч, красавец безотказный...

Первый был бы лучше, если бы вместо важность! тут звучало восклицание: эка важность! Во втором двусмысленно безотказный, особенно в сочетании со словом красавец. (Любопытно, что слово безотказный фигурирует как новообразование советской эпохи в одной из статей, посвященных современному русскому языку, в новейших американских изданиях: см. Тан Л. Запечатленный язык // Новый журнал, 13, Нью-Йорк, 1950, с. 275). «Во всяком случае такой стих, каковы бы ни были причины его недостатков, не мог быть одобрен Пушкиным»; но Ф. Е. Корш и тут находит оправдание: «то же можно сказать с уверенностью о многих стихах его неотделанных произведений» (Корш Ф. Разбор вопроса о подлинности окончания «Русалки» Пушкина по записи Д. П. Зуева // Изв. ОРЯС, т. 4, кн. 2, 1899, с. 526).

(Виноградов. О языке худож. лит., с. 284–285).