Олух. Слово олух вошло в русский литературный язык из живой народно-разговорной речи. А. И. Соболевский предложил для этого слова каламбурную этимологию: олух возникло из волух «пастух волов» в презрительном применении («невежа, дурак») (см.: Соболевский А. И. Лингвистические и археологические наблюдения // РФВ, 1911, XVI, 3–4, с. 246). А. Г. Преображенский, признав, что слово олух – «неизвестного происхождения», сопоставил его со словом свинтус (будто бы из «свинтух») (Преображенский А. Этимологический словарь русского языка, М., 1910–1914, 1, с. 647–648). Под словом свинья в числе производных слов, бытующих в русских диалектах, указывается свину́х, отмечается также сви́нтус (бранное), реже сви́нтух (там же, 2, с. 259). В кругу параллелей из других славянских языков есть также польск. świntuch «неряха».

Однако трудно сомневаться в том, что здесь с народно-бытовыми выражениями смешиваются жаргонные новообразования. Если, например, допустить, что в живой народной речи наряду с свину́х под влиянием пасту́х еще могло возникнуть свинту́х (с вариантом сви́нтух), то образование свинтус все же бы вело к иной социальной среде. Достаточно вспомнить из гоголевского предисловия к «Вечерам на хуторе близ Диканьки» рассказ Фомы Григорьевича, «как один школьник, учившийся у какого-то дьяка грамоте, приехал к отцу и стал таким латыньщиком, что позабыл даже наш язык православный. Все слова сворачивает на ус. Лопата у него лопатус: баба – бабус». Любопытно в связи с этим вспомнить повествование А. Вельтмана в «Приключениях, почерпнутых из моря житейского»: «Слуги жили свинтусами, ходили замарантусами».

А. Г. Преображенский, не вполне удовлетворенный приведенными весьма сомнительными этимолого-семантическими сопоставлениями и параллелями, обратился за разъяснениями к Ф. Е. Коршу. «Корш (письмом), – сообщает он, – допускает заимств. из чагат. алук «растерянность, одурение"» (Преображенский А. Указ. соч., 1, с. 648). Но и эта тюркологическая этимология произвольна и не имеет никакой исторической достоверности.

Засвидетельствованное в качестве личного собственного имени Олух известно в северно- и западнорусских памятниках русской деловой письменности с XVI в. в нарицательно-характеристическом значении – «дурак, простофиля, глупый человек». Но в русском литературном языке оно начинает распространяться лишь со второй половины XVIII в. В семнадцатитомном академическом словаре современного русского литературного языка указано, что из лексикографических трудов XVIII в. слово олух впервые зарегистрировано в Словаре Нордстета 1782 г. (БАС, 8, с. 849).

История собственного имени и процессы превращения его в нарицательное с определенным значением и яркой экспрессивной окраской очень сложны. Само формирование нового значения в собственном имени должно быть социально-исторически мотивировано. Так, ссылка на то, что слово олух в значении «дурак, простофиля» (слово олух в «Словаре Академии Российской» характеризуется так: «Употребляется в просторечии и обозначает человека необразованного, глупого или плохого. Деревенский олух»; ср. «Олуховатый, ая, ое. Олуховат, та, то прил. глуповатый, несколько плох» (сл. АР 1822, 4, с. 305) произошло от собственного имени Елевферий (греч. Ελευθέριος), откуда Онуфрий и с суффиксом -ух – Олух (ср. в новгородских писцовых книгах указания на Олуха кожевника, Олуха сарафанника и т. п.; ср. имя Олух в Двинских грамотах) (см.: Ляпунов Б. М. Указ. соч., с. 257–261), вовсе не объясняет почему и когда слово Олух получило свои современные значения, переставши быть личным именем. Самый тот факт, что, например, в народной русской речи «собственные личные имена очень близки по своей функции к нарицательным (ср. употребление личных имен в народных загадках и старинный народный календарь, не знавший ни чисел, ни месяцев, а только святцы), нуждается в историческом объяснении (См.: Зеленин Д. К. Этимологические заметки... 3. О личных собственных именах в функции нарицательных в русском народном языке // Филол. записки, 2, Воронеж, 1903).

Быть может, слово олух лишь случайно совпало по своей звуковой форме с собственным именем Олухно, Олушек, Олух и т. п. В севернорусском наречии, как известно, очень значительна примесь финских слов. Финск. ölliskö значит «дурак». Это финское слово лежит в основе древнерусского имени-прозвища Олиско (Трусман Ю. Ю. Чудско-литовские элементы в новгородских пятинах, ч. 1. Ревель, 1898, с. 205, 206). А. В. Марков по поводу былинного Василия Окуловича писал: «Северновеликорусское окула значит «плут»; слово это происходит от финск. okkela – «хитрый, продувной». В XV в. в Новгородской области употреблялись прозвища: Окулик, Окулко, Окулов, Окул, Окуля. Один из Окуловых в Вотской пятине имел имя Олиско, объясняемое из финск. – ölliskö «дурак». Связь олух с этим финским словом некоторым кажется очень вероятной.

Р. Бернар полагает, что о в олух является префиксом, корень же его лух- (люх-) находит себе соответствие в целом ряде болгарских диалектных образований типа: за́лу́х с производными прилагательными залу́(х)ов, залу́(х)ав, сущ. залу́(х)овщина. Значения очень близки к слову олух: залу́х – человек рассеянный и тупой (individu dislrait ou stupide) Русское олух уже сближалось с болгарским залу́хав в «Български тълковен речник».

Но каково бы ни было происхождение слова олух, в русском литературном языке оно стало широко употребительно лишь с XIX в. Трудно представить себе, чтобы его значения оставались неподвижными. Толкование его в «Словаре Академии Российской» («необразованный, глупый, плохой») очень расплывчато.

Слово олух встречается в языке Пушкина и Гоголя. «Словарь языка Пушкина» отмечает три случая употребления этого слова у Пушкина. В стихотворении «Из Пиндемонте»:

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

В журнальной прозе: «Женщина замужняя, мать семейства, влюблена в молодого олуха, побочного сына ее мужа!!!» (cл. Пушкина, 3, с. 18). Слово олух (олухи) употребляется также в «Дубровском». У Гоголя в «Юношеских опытах»: «Что бы я был за олух царя небесного, когда бы стал убирать постную кашу». Ср. выражение: олух-олухом.

Слово олух было очень распространено в фамильярно-бытовых стилях разговорной речи XIX в. Например, у Гончарова в «Обломове»: «Да, кум, пока не перевелись олухи на Руси, что подписывают бумаги не читая, нашему брату можно жить». У Решетникова («Где лучше?»): « [Смотритель] распек как его, так и рабочих. – Што ты делаешь, разбойник! Вы-то што, олухи эдакие, делаете? Ах беда!». У А. Н. Толстого в «Детстве Никиты»: « – А возьми-ка, ты, Александра Леонтьевна, наших учителей, – олухи царя небесного. Один глупее другого» (БАС, 8, с. 849).

Составление древнерусского словаря требует основательной историко-литературной подготовки, глубокого знакомства с исторической лексикологией и семасиологией и широкого этимологического кругозора.

(Чтения древнерусского текста и историко-этимологические каламбуры // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 285–287).

Освежать. [По поводу взаимодействия русского языка с живой народной речью, с народными говорами В. В. Виноградов пишет:] [...] живым интересом проникнуто отношение Некрасова к профессиональным диалектам рабочего люда, связанным с народным языком. П. М. Ковалевский передает такой разговор с Некрасовым по поводу употребленного им выражения освежать новичка:

«- А что значит освежать? – полюбопытствовал я.

– Это, отец, – хорошее слово. Я ему выучился у нашего повара: когда он потрошит птицу, так говорит, что ее освежает. Вот и мы тоже, когда потрошим горячего игрока, то говорим, что освежаем его» (Ковалевский П. Встречи на жизненном пути, с. 422).

(Виноградов. Величие и мощь русск. яз., вып. 1, с. 14).

Особь, особый. В некоторых случаях в семнадцатитомном Словаре слово дается оторванно от своих морфологических связей и от всех своих исторических корней. Так, например, слово о
собь – с единственным значением «отдельный живой организм; индивид». Цитаты – из Леонова, Сергеева-Ценского, Г. Ушакова (По нехоженой земле). Лексикографическая справка ведет к Далю. Положение этого слова среди других слов местоименного происхождения остается темным.

Между тем поздние русские образования от старославянских основ, построенные по народно-русскому морфологическому типу, могли возникать и в книжном, даже научном языке. Таково и слово о
собь. Было бы ошибочно связывать его непосредственно со старославянским собь (ср. осо́бь, а также старославянские и древнерусские за со́бь «один за другим», насо́бь «один на другом», въ осо́бь «включая один в другого», посо́бь «один после другого»).

Но так именно и поступил А. И. Соболевский в своей заметке о падежных формах собь: «Очевидно, форма собь с предлогами (что естественно для формы местн. п.) была в широком употреблении в церковнославянском языке исторического периода и тогда еще чувствовалась как падежная форма, а не как составная часть наречий.

По-видимому, к ней следует возводить все церковнославянские слова вроде собьство и все русские, заимствованные из церковнославянского языка и образованные из заимствованных в сравнительно позднее время, вроде особь (существ.), особа, особенный, обособить, пособие, способ, приспособить» (Соболевский А. И. Падежная форма собь // РФВ, 1914, 71, 2, с. 449).

Но слово о
собь возникло в русском литературном языке только в середине XIX в. Оно прежде всего сложилось как научный термин естествознания. Особь – это каждый самостоятельно существующий организм, индивид, экземпляр. По своему строю это слово относится к морфологическому типу отвлеченных образований от основы имени прилагательного: осо́бый –о́собь; ср. дикий – дичь; нечи́стый – не́чисть; пога́ный – по́гань; рваный – рвань и т. п. Таким образом, прямой связи у слова о
собь со словом собь или церковнославянским наречием осо́бь «один отдельно от другого» нет. Слово о
собь еще не включено в академический словарь 1847 г. Но оно уже есть в «Толковом словаре» В. И. Даля (2, с. 725): «Особь, ж. неделимое, индивид; всякое отдельное существо или растенье. Царства природы делятся на классы, разряды, семьи, роды, виды, породы, кои уже составлены из особей».

Ср. у Н. И. Пирогова в «Дневнике старого врача»: «И в каждой животной особи, кроме сознания (более или менее ясного) личности, существует сознание племенное...» (Пирогов Н., 2, с. 80).

Само же прилагательное особый является русским образованием к осо́бь, параллельным книжному особьный, которое вошло в древнерусский литературный язык из языка старославянского. (Слово особый не включено в «Лексикон треязычный» Ф. Поликарпова (1704). В словарях Академии Российской особый рассматривается уже как общеупотребительное слово разговорной речи и среднего стиля литературы).

(Виноградов В. В. Семнадцатитомный академический словарь современного русского литературного языка и его значение для советского языкознания // Вопросы языкознания. 1966, № 6, с. 13–14).

Осунуться. Семантическая история многих литературных слов становится ясной лишь на широком фоне народно-диалектологического изучения. Так, в современном русском языке глагол осунуться употребляется лишь в значении: «сильно похудеть (с лица)». Такое словоупотребление укрепилось в русском литературном языке не ранее начала XIX в. Во всяком случае, слово осунуться не зарегистрировано в словарях Академии Российской. В простом слоге XVIII в. оно было малоупотребительно. Впервые в лексикографической традиции оно отмечено Академическим словарем 1847 г. Здесь оно истолковано так: «1) «Похудеть до того, что кости выдаются из-под кожи». Осунулся в лице. 2) «Сунуть невпопад, ошибочно». Хотел положить в карман, да осунулся» (сл. 1867–1868, 3, с. 130). Ясно, что здесь под одним звуковым комплексом объединены, в сущности, два омонима.

По тому же пути пошел и В. И. Даль, который в своем «Толковом словаре» поместил эти слова в гнезде – обсовывать – обсовать. Здесь находим: «осовываться, осунуться «сунуть что или // самому сунуться невпопад, не туда, куда нужно»; «прометнуться или обложиться вещью». И сунешься, да осунешься // «Обвалиться, обрушиться». Что ступит, то стукнет; что сунется, то осунется (или то оступится). Он оступился и осунулся было под яр. // Земля, берег, свес оврага осунулся. // Осунуться в лице, всем телом «опасть, перепасть, похудеть вдруг, спасть с тела, при болезненном виде"» (Ср. Осов, стар. осо́вец; осовок – «часть осунувшейся земли, по берегу, по яру, по косогору, откосу» и пр. Берег этот осо́вчив, его река подмывает) (2, с. 64).

В. И. Даль писал в статье «Полтора слова о русском языке»: «...Каким словом вы замените, например, простонародное слово осунуться? Вы, конечно, согласитесь, что оборваться, поскользнуться значит совсем не то, и вынуждены будете обойти окольной дорогой версты или строчки в три, объяснив, что осунуться – в прямом и переносном смысле – значит: «ступив неосторожно на сыпучую почву по окраине яра, обрушиться в него вместе с осыпавшеюся землею"» (Даль, 10, с. 570).

Уже из этого очерка легко вывести заключение, что глагол осунуться представляет собою возвратную форму народно-областного глагола осунуть – осовывать. Осунуть значит: «сунуть вниз, сунув вниз, опустить»; «столкнуть, обрушить».

Например, у Тургенева в «Отцах и детях» в передаче разговора мужиков о Базарове: «Известно, барин; разве он что понимает. – Где понять? – отвечал другой мужик, и, тряхнув шапками и осунув кушаки, оба они принялись рассуждать о своих делах и нуждах».

Таким образом, осунуться собственно значило: «опуститься, обвалиться, осыпаться», а затем в переносном употреблении получило значение: «сильно спасть (с лица, с тела), очень похудеть».

Ср. у Н. В. Успенского в рассказе «Крестины»: «В прошлый год цены было осунулись, а вот теперь опять... да, времена плохи, совсем плохи» (Успенский, 1931, с. 60).

Очевидно, в литературный язык глагол – осунуться попадает из южновеликорусского наречия к середине XIX в.

(О связях истории русского литературного языка с исторической диалектологией // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. языка, с. 214–215).

Отвести глаза. Фразеологические группы или фразеологические сочетания почти лишены омонимов. Они входят лишь в синонимические ряды слов и выражений. Для того чтобы у фразеологической группы нашлось омонимическое словосочетание, необходимо наличие слов-омонимов для каждого члена группы. Однако сами фразеологические сочетания могут быть омонимами фразеологических единств или сращений. Например, отвести глаза от кого-нибудь – фразеологическое сочетание; отвести глаза кому-нибудь – фразеологическое единство. Ср.: «Я с усилием отвел глаза от этого прекрасного лица»; «Александр долго не мог отвесть глаза от нее» (Гончаров. Обыкновенная история). Но: «Г-н Спасович – решительно хочет отвести нам глаза» (Достоевский. Дневник писателя, 1876, февраль). «Обходительность и ласковость были не более как средство отвести покупателям глаза, заговорить зубы и всучить тем временем гнилое, линючее» (Гл. Успенский. Книжка чеков).

(Об основных типах фразеологических единиц в русском языке // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 160).

Отвращение. [...] важную роль в группировке словосочетаний, в их классификации и в способах их построения играют и собственно семантические условия [...].

Для характеристики развития этого типа словосочетаний в качестве иллюстрации можно указать на исторические изменения в синтаксических связях слова отвращение. У Пушкина – наряду с конструкцией отвращение к кому-чему – мы находим отвращение от кого-чего, например в «Арапе Петра Великого»: «Отец ее, несмотря на отвращение свое от всего заморского, не мог противиться ее желанию учиться пляскам немецким у пленного шведского офицера»; «Нет, – ответил Ибрагим, – я женюсь, конечно, не по страсти, но по соображению, и то, если она не имеет от меня решительного отвращения». В академическом «Словаре церковнославянского и русского языка» 1847 г. при толковании слова отвращение приводится такой пример: «иметь отвращение от пищи». Следовательно, в 40-е годы XIX в. в русском литературном языке господствующим еще было сочетание слова отвращение с предлогом от и формой родительного падежа существительного. Но с середины XIX в. положение меняется. Любопытны относящиеся к 60–70-м годам заметки Я. К. Грота в защиту конструкции отвращение к кому-чему (Заметки хранятся в Архиве Академии наук СССР): «Разве чувство, будет ли оно положительное, или отрицательное, может иметь какое-либо иное отношение, кроме к чему-нибудь? Разве можно что-нибудь чувствовать от лица или от предмета в том смысле, о каком здесь речь идет? Отвращение есть такое же чувство, как и любовь или влечение, и непременно должно быть к кому или к чему-нибудь. Когда мы говорим: я имею отвращение, то разумеем: чувство отвращения, – тут явное отношение одного предмета или существа к другому: для показания этого отношения предлог к необходим». Круг существительных, обозначающих отношения и сочетающихся с другими словами посредством предлога к и дательного падежа, все растет (ср. привязанность к кому-чему-нибудь, жестокость к кому-чему-нибудь, нежность к кому-нибудь, чувство к кому-нибудь и т. д.).

(Вопросы изучения словосочетании (На материале русского языка) // Виноградов. Избр. тр.: Исследования по русск. грамматике, с. 246–247).

Отвратить. Глагол отвратить, если оставить в стороне устарелое значение «повернуть в сторону» (со страхом очи отвратила), употребляется в значении «предупредить что-нибудь» (тяжелое, неприятное), «помешать осуществлению чего-нибудь» лишь в сочетании с небольшим числом отвлеченных существительных: отвратить опасность, беду, несчастье, угрозу чего-нибудь (ср. предотвратить).

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 176).

Общественник. Производство слов-омонимов из одних и тех же морфем довольно обычно в кругу некоторых очень устойчивых словообразовательных категорий. При разнообразии значений, свойственных одному и тому же слову, производные от него слова, несмотря на единство основы и суффикса, могут оказаться омонимами. Чаще всего такие слова возникают в разное время и в разной социальной среде. Например, слово общественник, возникшее в последней четверти XIX в., сначала обозначало «представитель, член крестьянского общества».

Вот несколько примеров из сочинения Д. И. Подшивалова «Воспоминания кавалергарда» (Тверь, 1904): «Мне тогда казалось, что нигде нет такой несправедливости, как в крестьянском обществе, и нигде нет такого холодного равнодушия – в лучшем случае, и ненависти – в худшем, как среди общественников друг к другу» (с. 6–7).

«Всякий, кто не любит считаться с своею совестью и прибегающий к возбудительным напиткам, попав в тиски к своим милым товарищам – общественникам, не может поручиться за то, чтобы он не сделался вредителем общества, т. е. преступником» (с. 7). Ср. совр. общественник – «активный участник каких-нибудь общественных предприятий, общественной работы».

(Виноградов В. В. Проблемы морфематической структуры слова и явления омонимии в славянских языках // Славянское языкознание: VI Международный съезд славистов (Прага, август 1968 г.): Доклады советской делегации. М., 1968, с. 86–87).

Оглоушить, оглоуха. Глагол оглоушить в современном просторечно-фамильярном стиле значит «сильным, резким движением ударить по голове, по затылку». Очевидно, он образован от слова оглоуха из огловуха (ср. оплеуха из оплевуха). Ср. оглоушина – «сильный удар по затылку, по голове». В. И. Даль в своем «Толковом словаре» (1880, 2, с. 664) относит это слово к числу южновеликорусизмов, отмечая его в пензенском и саратовском говорах (ср. также: Опыт обл. влкр. cл., 1852, с. 137). До «Толкового словаря» В. И. Даля слово оглоушить не включено ни в один словарь русского литературного языка. По-видимому, это слово сблизилось с литературной речью лишь в 50–60 гг. XIX в.

Ср. у Н. В. Успенского в рассказе «Грушка» (1858) – в речи приказчика: «Как бы теперича шкандалу не было. Ведь, говорю, меня там должны оглоухами накормить за мои посещения» (Успенский Н., с. 82).

(О связях истории русского литературного языка с исторической диалектологией // Виноградов. Избр. тр.: История русского лит. языка, с. 212).