Чаяние. [По поводу связи образной системы, лексики и фразеологии «Разных отрывков (Из записок одного молодого Россиянина)» Карамзина с языком масонской литературы, с одной стороны, и с уже определившимися к 90-м годам стилями русского сентиментализма, с другой, В. В. Виноградов пишет:] Из [...] слов, употребительных в масонской литературе и имевших в ту эпоху своеобразное смысловое наполнение, следует отметить в «Разных отрывках» слово чаяние: «Все, что о будущей жизни сказали наши философы, есть чаяние».

Ср. в «Письмах русского путешественника» – о Виланде: «С любезною искренностью открывал мне Виланд мысли свои о некоторых важнейших для человечества предметах. Он ничего не отвергает, но только полагает различие между чаянием и уверением» (Карамзин, 1820, 2, с. 182).

Ср. у Радищева в трактате «О человеке, о его смертности и бессмертии»: «Многие ее (будущую жизнь) чают быть; иные следуют в том единственно исступлению; другие – и сии суть многочисленны, уверению своему имеют основанием единое предубеждение и наследованное мнение; многие же мнение свое и уверение основывают на доводах» (Радищев. Избр. соч. М., 1949, с. 439).

(Виноградов. Проблема авторства, с. 304).

Трение, трения. Любопытно совмещение трех разновидностей номинативных значений в слове трение. Термин механики трение был использован для характеристики общественных отношений. Это произошло в литературном языке последней трети XIX в., не ранее 70–80-х годов. Слово трение до тех пор выражало лишь прямое значение: «действие по глаголам тереть и тереться», «состояние трущихся один о другой предметов», «движение одного предмета по тесно соприкасающейся с ним поверхности другого». В механике это значение было переработано в понятие, и термин трение стал обозначать: «сопротивление движению, зависящее от взаимного прикосновения тел», или: «сопротивление движению, возникающее при перемещении тела, соприкасающегося с другим телом» (трение скольжения, сила трения и т. п.) (см. сл. 1867–1868, 4, с. 619; Ушаков, 4, с. 784). При переносе на общественные отношения слово трение обычно облекается в формы множественного числа и вырабатывает значение: «споры, нелады, столкновения, разногласия между отдельными лицами или учреждениями, препятствующие нормальному ходу дел, враждебные столкновения». М. И.  Михельсон отметил это новое значение в речи А.  Ф.  Кони «Памяти С. И.  Зарудного» (в Собр. юрид. общ. 1899 г.): «Новая судебная практика, как всякое новое дело, вызвала различные трения и шероховатости...» (Михельсон, Русск. мысль и речь, 1902, 2, с. 385).

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 172).

Чело,
челышко. [Анализируя статью «Сельский праздник и свадьба», напечатанную в «Московском журнале» (1791, ч. 1, кн. 3, с. 282–308), по поводу принадлежности ее Карамзину, В. В. Виноградов пишет:] В описании свадьбы и деревенского праздника используются некоторые слова фольклорного обихода и некоторые простонародные выражения. Этот факт нисколько не противоречит основным принципам стилистики Карамзина, как это можно видеть хотя бы по его рецензии на травестирированную «Энеиду» Н. Осипова.

Непосредственно отражает фольклорную фразеологию речь отца жениха: «она будет в нашей семье челышком; мы не дадим на нее ветру дунуть; будем беречь ее как очи свои». Форма челышко не приведена в словарях Академии Российской. Для слова же чело здесь указаны два значения: 1) лоб и 2) верхняя часть устья черной печи. Кроме того, по свидетельству толкового словаря Даля, слово чело могло выражать и общее, отвлеченное значение: глава, голова чего-либо, начало или верх, перед. Внутренняя форма этого значения, то есть связь его с значениями – лоб или верхняя часть устья черной печи, – остается неясной. Однако слова «мы не дадим на нее ветру дунуть» помогают ближе воспринять эту связь.

(Виноградов. Проблема авторства, с. 360).

Труп,
трупие. Книжно-славянское происхождение слова труп в русском литературном языке устанавливается лишь на основе истории его употребления, т. е. историко-лексикологическим путем. Сфера его применения долго ограничивалась областью письменности, и до сих пор на нем есть отпечаток книжности (ср. мертвое тело).

Однако слово труп и особенно трупие употребляются в языке Новгородской (1) и Псковской (1) летописей, в языке «Слова о полку Игореве» и «Задонщины» (Срезневский, 3, с. 1011–1012). Оно отмечено во всех славянских языках, кроме лужицкого (V. Machek. Etymologίcký slovnίk jazyka českého a slovenského. Praha, 1957, с. 53). Следовательно, здесь объединились и слились старославянская и русская языковые струи. По-видимому, в восточнославянских говорах, кроме значения «пень» и «мертвое тело», слово труп означало также «гнилой предмет». Ср. значения слов трупореховатый, трупорешина (сл. АР 1822, ч. 6, с. 799).

(Основные проблемы изучения образования и развития древнерусского литературного языка // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. языка, с. 100).

Там, там.
Там, там – это типичное для Карамзина выражение потусторонней жизни.

В «Разных отрывках»: «Есть ли железные стены, отделяющие засмертие от предсмертия, хотя на минуту превратились для меня в прозрачный флер, и глаза мои могли бы увидеть, что с нами делается там, там... »

Ср. в «Письмах русского путешественника» (Моск. журнал, ч. 4, 2-е изд., 1801, с. 293) – в речи Лафатера: «Благодаря бога, ты дожила здесь до глубокой старости, – видела возростших детей и внучат своих, возростших во благочестии и добронравии. Они будут всегда благословлять память твою, и наконец с лицом светлым обнимут тебя в жилище блаженных. Там, там составим мы все одно счастливое семейство!»

Формула– там, там – типична для стихотворного стиля Карамзина. Она встречается, например, в концовке послания к И. И. Дмитриеву (1794):

...ангел мира освещает

Перед ним густую смерти мглу.

Там, там – за синим океаном

Вдали в мерцании багряном...

(См. Карамзин Н. М. Сочинения, 1917, 1, с. 100). В переводной статье «Галилеево сновидение» (Моск. журнал, 1792, ч. 7, кн. 3, с. 337): «Для того и в сей ветхой старости не перестану я искать истины; ибо кто здесь искал ее, тому благо будет на небесах – каждое утвержденное познание, каждое уничтоженное сомнение, каждое открытое таинство, каждое прошедшее заблуждение есть семя или корень блаженства, там, там для нас расцветающего».

Ср. в стихотворении Карамзина «На смерть князя Г. А. Хованского»:

И там, и там, в жилище новом,

Найдутся радости для нас.

(там же, с. 177).

Ср. в стихотворении «Прощание»:

Ударил час – друзья, простите!

Иду– куда, вы знать хотите?

В страну покойников– за чем?

Спросить там, для чего мы здесь, друзья, живем!

(там же, с. 165).

(Виноградов. Проблема авторства, с. 316–317).

О словах засмертие и предсмерпше см. также в статье «Засмертие, предсмертие» (ч. 3 настоящего издания). – Л.  А.

Тарарах, тарарахнуть. [По поводу отражения нормативной тенденции современной речи в словарных статьях семнадцатитомного словаря современного русского литературного языка В. В. Виноградов пишет:] Остро сказывается недостаток изучения экспрессивно-стилистических категорий современного русского глагола. Например, в кругу звукоподражательно-отмеждометных образований тарарах рассматривается как междометие разговорной речи, употребляемое по значению глаголов тарарахать, тарарахнуть. Приводится пример из исторического романа А. Толстого «Петр I»: «... из лесочка вдруг с бесовскими криками выкатываются какие-то в зеленых кафтанах, видом – не русские, и бум-тарарах– бьют из пушек деревянными ядрами в мирные монастырские стены» (I, 2). Между тем семантическая статья о глаголе тарарахать – тарарахнуть не отвечает современным нормам употребления междометия тарарах и сама по себе возбуждает большие сомнения. Прежде всего остается неясным, имеем ли мы здесь дело с одним глаголом или с двумя. С одной стороны, выступает двухвидовой разговорный глагол тарарахать – тарарахнуть, непереходный, со значением «грохотать, греметь» («тарарахнул гром», «бомба как тарарахнет»; «над головой пронеслось что-то душное и тарарахающее»- Вс. Иванов «Пархоменко» и т. п.); с другой стороны, в просторечии тарарахнуть употребляется экспрессивно в значении «убить» (у Бунина в рассказе «Дело корнета Елагина»: «...не удивляйся, если в один прекрасный день узнаешь, что я себя тарарахнул»), «сильно и неожиданно ударить» (что не отмечено в Словаре, например, тарарахнуть кого-нибудь по башке) и в жаргонно-вульгарном просторечии – «выпить водки, вина, пива» (например, у Чехова в рассказе «Певчие»: «Пойдем, брат сирота, с обиды тарарахнем точию по единой»). Нет убедительных доказательств и примеров того, что в двух последних значениях возможно и распространено употребление форм несовершенного вида.

(Виноградов В. В. Семнадцатитомный академический словарь современного русского литературного языка и его значение для советского языкознания // Вопросы языкознания. 1966, № 6, с. 21–22).

Татьянка. [В семнадцатитомном словаре современного русского литературного языка] оставлено без всякой стилистической пометы слово татьянка со значением «женское платье с облегающим грудь лифом и сосборенной широкой юбкой» (15, с. 142). Пример – из «Двух капитанов» Каверина (3, 2), несколько каламбурный: «Она была совершенно не похожа на пушкинскую Татьяну, разве только своей татьянкой, да локонами до плеч».

(Виноградов. Семнадцатитомный академический словарь современного русского литературного языка и его значение для советского языкознания // Вопросы языкознания. 1966, № 6, с. 22).

Тёмный, плоский. Стилистические традиции переводной словесности и творчество на их основе «национальных» форм литературного выражения – те языковые силы, которые приходят на помощь быту и с ним вступают во взаимодействие. Ведь история русского литературного языка в значительной степени определяется историей перевода с иностранных языков. (Некоторый материал для изучения творчества форм литературного выражения в переводах XVIII века можно найти у акад. М.  И. Сухомлинова в «Истории Академии Российской» (особенно т. 4–5) и в статье И. В. Шаль «К вопросу о языковых средствах переводчиков XVIII столетия» (Труды Кубанского пед. института, 1929, 2–3). Не будет парадоксальным утверждение, что диалект «щеголей» и «щеголих» XVIII века стал одной из социально-бытовых опор литературной речи русского дворянства конца XVIII – начала XIX веков. Эту мысль можно пояснить анализом бытовой речи Н. М.  Карамзина в аспекте «щегольского» жаргона. Гавр. Петр. Каменев в одном из своих писем (1799) передает друзьям разговор Карамзина с Тургеневым о «переписке Юнга с Фонтенеллем из философии природы» и точно воспроизводит речь Карамзина. Вот слова Карамзина: «Этот автор может только нравиться тому, кто имеет темную любовь к литературе. Опровергая мнение других, сам не говорит ничего сносного; ожидаешь много, приготовишься, и выйдет вздор. Нет плавкости в штиле, нет зернистых мыслей; многое слабо, иное плоско, а он ничем не брильирует». В этом монологе ряд слов имеет такие значения, которые сатирической литературой засвидетельствованы как «щегольские», связанные с семантикой французского языка. – Например, с выражением «темная (курсив Каменева) любовь к литературе» надо сопоставлять щегольские фразы: «Он до того темен в свете, что и спать со мною хочет вместе» (Живописец, 1772, с. 53); слово плоский получает значение «банальный», «лишенный остроты», «без приятностей», в соответствии с франц. plat (ср. в «Лексиконе» И. Татищева, 1798: «cette pensée là est plate – сия мысль низка; elle a la physionomie plate – она имеет подлый вид», 2, 346). (Ср. в письме Е.  А. Карамзиной к Дмитриеву: «от страха, чтоб не сказать какой-нибудь плоскости» («Письма Карамзина к Дмитриеву», 181). Ср. в «Выстреле» у Пушкина: «Я сказал ему на ухо какую-то плоскую грубость» и др. под.).

[Далее следует сноска:] Ср. Вяземский, «Фонвизин», с. 2; ср. в письме Карамзина к И. И. Дмитриеву: «В стихах его нахожу хорошее и очень хорошее, но иное темно, иное холодно» (258); у Пушкина в письме к брату от 24 января 1822 г.: «О прочих дошли до меня темные известия» (Переписка I, 39).

Мне страшен свет, проходит век мой темный

В безвестности, заглохшею тропой.

(Сон, 1816)

И вяну я на темном утре дней...

(Элегия, 1816)

В ней сердце полное мучений

Хранит надежды темный сон...

(Евгений Онегин, 3, XXXIX)

Ср.:

В сем сердце билось вдохновенье...

Теперь, как в доме опустелом,

Все в нем и тихо и темно. ..

(Евгений Онегин, 6, XXXII)

Тебе, но голос музы темной

Коснется ль уха твоего?

(Полтава, Посвящение)

Кончину ль темную судил мне жребий боев?

(Война, 1821)

И, жертва темная, умрет мой слабый гений...

(К Овидию, 1821)

и мн. др.

(Виноградов. Язык Пушкина, с. 196–197).