Точить. Глагол точить в значении «источать» (ср. точить слезы, ср. ток слез), употребительный еще в лирическом стиле 20–30-х годов XIX в., отмирает к середине этого столетия не только потому, что его синоним – лить был общепонятнее, народнее, но и потому, что применение этого слова было стеснено омонимией с другим глаголом точить (ср. болезнь, горе его точит.

Не потерплю...

Чтоб червь презренный, ядовитый

Точил лилеи стебелек).

(Виноградов. Проблемы морфематической структуры слова и явления омонимии в славянских языках // Славянское языкознание: VI Международный съезд славистов (Прага, август 1968 г.): Доклады советской делегации. М., 1968, с. 98).

Чаяние. [По поводу связи образной системы, лексики и фразеологии «Разных отрывков (Из записок одного молодого Россиянина)» Карамзина с языком масонской литературы, с одной стороны, и с уже определившимися к 90-м годам стилями русского сентиментализма, с другой, В. В. Виноградов пишет:] Из [...] слов, употребительных в масонской литературе и имевших в ту эпоху своеобразное смысловое наполнение, следует отметить в «Разных отрывках» слово чаяние: «Все, что о будущей жизни сказали наши философы, есть чаяние».

Ср. в «Письмах русского путешественника» – о Виланде: «С любезною искренностью открывал мне Виланд мысли свои о некоторых важнейших для человечества предметах. Он ничего не отвергает, но только полагает различие между чаянием и уверением» (Карамзин, 1820, 2, с. 182).

Ср. у Радищева в трактате «О человеке, о его смертности и бессмертии»: «Многие ее (будущую жизнь) чают быть; иные следуют в том единственно исступлению; другие – и сии суть многочисленны, уверению своему имеют основанием единое предубеждение и наследованное мнение; многие же мнение свое и уверение основывают на доводах» (Радищев. Избр. соч. М., 1949, с. 439).

(Виноградов. Проблема авторства, с. 304).

Трение, трения. Любопытно совмещение трех разновидностей номинативных значений в слове трение. Термин механики трение был использован для характеристики общественных отношений. Это произошло в литературном языке последней трети XIX в., не ранее 70–80-х годов. Слово трение до тех пор выражало лишь прямое значение: «действие по глаголам тереть и тереться», «состояние трущихся один о другой предметов», «движение одного предмета по тесно соприкасающейся с ним поверхности другого». В механике это значение было переработано в понятие, и термин трение стал обозначать: «сопротивление движению, зависящее от взаимного прикосновения тел», или: «сопротивление движению, возникающее при перемещении тела, соприкасающегося с другим телом» (трение скольжения, сила трения и т. п.) (см. сл. 1867–1868, 4, с. 619; Ушаков, 4, с. 784). При переносе на общественные отношения слово трение обычно облекается в формы множественного числа и вырабатывает значение: «споры, нелады, столкновения, разногласия между отдельными лицами или учреждениями, препятствующие нормальному ходу дел, враждебные столкновения». М. И.  Михельсон отметил это новое значение в речи А.  Ф.  Кони «Памяти С. И.  Зарудного» (в Собр. юрид. общ. 1899 г.): «Новая судебная практика, как всякое новое дело, вызвала различные трения и шероховатости...» (Михельсон, Русск. мысль и речь, 1902, 2, с. 385).

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 172).

Чело,
челышко. [Анализируя статью «Сельский праздник и свадьба», напечатанную в «Московском журнале» (1791, ч. 1, кн. 3, с. 282–308), по поводу принадлежности ее Карамзину, В. В. Виноградов пишет:] В описании свадьбы и деревенского праздника используются некоторые слова фольклорного обихода и некоторые простонародные выражения. Этот факт нисколько не противоречит основным принципам стилистики Карамзина, как это можно видеть хотя бы по его рецензии на травестирированную «Энеиду» Н. Осипова.

Непосредственно отражает фольклорную фразеологию речь отца жениха: «она будет в нашей семье челышком; мы не дадим на нее ветру дунуть; будем беречь ее как очи свои». Форма челышко не приведена в словарях Академии Российской. Для слова же чело здесь указаны два значения: 1) лоб и 2) верхняя часть устья черной печи. Кроме того, по свидетельству толкового словаря Даля, слово чело могло выражать и общее, отвлеченное значение: глава, голова чего-либо, начало или верх, перед. Внутренняя форма этого значения, то есть связь его с значениями – лоб или верхняя часть устья черной печи, – остается неясной. Однако слова «мы не дадим на нее ветру дунуть» помогают ближе воспринять эту связь.

(Виноградов. Проблема авторства, с. 360).

Труп,
трупие. Книжно-славянское происхождение слова труп в русском литературном языке устанавливается лишь на основе истории его употребления, т. е. историко-лексикологическим путем. Сфера его применения долго ограничивалась областью письменности, и до сих пор на нем есть отпечаток книжности (ср. мертвое тело).

Однако слово труп и особенно трупие употребляются в языке Новгородской (1) и Псковской (1) летописей, в языке «Слова о полку Игореве» и «Задонщины» (Срезневский, 3, с. 1011–1012). Оно отмечено во всех славянских языках, кроме лужицкого (V. Machek. Etymologίcký slovnίk jazyka českého a slovenského. Praha, 1957, с. 53). Следовательно, здесь объединились и слились старославянская и русская языковые струи. По-видимому, в восточнославянских говорах, кроме значения «пень» и «мертвое тело», слово труп означало также «гнилой предмет». Ср. значения слов трупореховатый, трупорешина (сл. АР 1822, ч. 6, с. 799).

(Основные проблемы изучения образования и развития древнерусского литературного языка // Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. языка, с. 100).

Тундра. По отношению к «диалектизмам», провинциальным словам, в литературной практике со второй половины XVIII века до 10–20-х годов XIX века существовало деление их на «неизвестные или неупотребительные в столицах» и «понятные», бытующие (хотя бы пассивно и на периферии) в городском просторечии и в городском простонародном языке. Но искание норм дворянского литературного языка – в связи с потребностью лексической кодификации – заставило несколько изменить принципы стилистической оценки «провинциализмов». И.  Н.  Болтин в своих «Примечаниях» на «Начертание российского словаря» писал: «Провинциальные слова, неизвестные или неупотребляемые в столицах, напрасно изгонять из словаря, ибо некоторые из них послужат к обогащению языка, каковы суть: луда, тундра и проч.». Это была крайняя позиция собирателя-любителя. Общее же мнение клонилось к необходимости оценочного эстетического и культурно-бытового отбора «всех тех провинциальных слов, кои служат к обогащению нашего языка». (С Болтиным был согласен Фонвизин – ср. его письмо к О.  П. Козодавлеву «О плане Российского словаря»). Но с такой формулировкой не мирился Карамзин, так как нормы стилистического отбора им и его школой определялись по-иному. В «Вестнике Европы» (1803, № 19) примечание Болтина Карамзин снабдил таким комментарием: «Сибирское слово тундра должно быть в русском лексиконе; ибо никаким другим мы не означили обширных, низких, безлесных равнин, заросших мохом, о которых может говорить поэт, географ, путешественник, описывая Сибирь и берега Ледовитого моря, но в луде, кажется, нет большой нужды»).

(Виноградов. Язык Пушкина, с. 381).

В архиве сохранилась также следующая машинописная заметка: «Слово тундра, считавшееся областным, сибирским, впервые употреблено в литературном языке Державиным воде «Осень на взятие Очакова» («Осень во время осады Очакова»):

Ушел олень на тундры мшисты,

И в логовоще лег медведь;

По селам нимфы голосисты

Престали в хороводах петь;

Дымятся серым дымом домы,

Поспешно едет путник в путь,

Небесный Марс оставил громы

И лег в туманы отдохнуть.

(строфа 6)».

– Л. 
А.

Четверть, четверик,
осмина. Особенного внимания заслуживает процесс формирования в XV–XVI вв. норм московской государственно-деловой речи, в состав которой мощной стихией вошла разговорная речь (а отчасти и традиция славяно-книжного типа языка). Интересны наблюдения и над поглощением местных слов «московизмами», т. е. будущими общерусизмами, и над принципами и мотивами московской канонизации областной лексики, за которой, таким образом, признавалось право на включение ее в общенациональную словарную сокровищницу.

Известно, например, что до половины XVI в. в феодальных государствах Северо-Западной Руси (в Великом Новгороде и его областях, в Пскове) господствовали свои местные системы мер с своеобразной номенклатурой, вытесненные московской государственной системой мер и московской терминологией лишь в XVII в.

Так, местные названия мер сыпучих тел со второй половины XVI в. начинают уступать московской системе четверти, заключавшей в себе две главные единицы – четверть и осмину. В начале XVII в. явилась и меньшая единица измерения – четверик, который с 1680 г. стал рассылаться всюду в качестве образцовой меры.

Тот же процесс унификации государственной номенклатуры наблюдается и в истории названий мер жидких тел. ВXV–XVI вв. в новгородской системе мер жидких тел основной единицей считалась бочка (­ 10 ведер), делящаяся на насадки (­ 2½ ведра) и ведра, в псковской – та же бочка, делившаяся на ведра и корцы.

Из геометрических, пространственных поземельных мер Московское государство распространило по всем краям русского государства десятину и четверть.

Малая изученность путей развития и изменений письменно-деловой речи до сих пор еще отражается и на колебаниях оценки ее роли в процессе формирования русского национального литературного языка.

(Основные проблемы изучения образования и развития древнерусского литературного языка //Виноградов. Избр. тр.: История русск. лит. языка, с. 125–126).

Убрать. Два или больше свободных номинативных значения могут совмещаться в одном слове лишь в том случае, если одно или два из них являются производными от основного (по крайней мере, понимаются как такие в данный период развития языка). Если же такой связи между значениями нет, то мы имеем дело уже с двумя омонимами. В решении этого вопроса очень помогает также анализ морфологической структуры слова. Глагол убрать в словаре под ред. Д. Н.  Ушакова (и в однотомнике С. И. Ожегова) рассматривается как одно многозначное слово, в котором будто бы сливаются значения: «взять прочь, унести, поместив куда-нибудь» (убрать книги в шкаф, убрать посуду со стола), а также специальное: «сжав, скосив, увезти с поля» (убрать зерновые), и такие, как «привести в порядок», «украсить, нарядить» (убрать помещение, убрать комнату цветами). Но объединение таких разнородных номинативных значений (ср., например, убрать посуду со стола и убрать помещение, убрать комнату цветами) – явно ошибочно. Эти значения не выводятся одно из другого, они не являются производными по отношению друг к другу. Об этом свидетельствует и различие морфологической структуры двух глаголов: одного с приставкой у- для обозначения направления движения в сторону (ср. унести) и другого – с непроизводной основой убра- (ср. убор «головной убор», уборная, убранство).

(Основные типы лексических значений слова // Виноградов. Избр. тр.: Лексикология и лексикография, с. 172–173).